Я ПОДОШЛА К РАКОВИНАМ, пустила холодную воду, погрузив в нее руки, и стала рассматривать себя в зеркале напротив, будто видела впервые. И неожиданно сама себе понравилась. Мне шел мятно-бирюзовый цвет платья, и его фасон тоже шел, делая какой-то воздушной и даже хрупкой. Темные, глубокого каштанового цвета волосы были распрямлены и красиво собраны в высокую прическу. Блестящие серьги и кольцо завершали изящный образ.

Я никогда не видела себя такой — с отлично подобранным макияжем, безупречным маникюром и в таком нежном платье. И чувствовала себя двояко: одновременно во мне появились уверенность в себе и понимание, что это ненастоящая я.

Может быть, я просто должна дать себе время привыкнуть к самой себе? А другим? И могут ли видеть меня другие такой? Какой они меня вообще видят? Какой видит Даня?

Этот вопрос казался мне ужасно важным, и я, слегка намочив пылающие щеки и губы, на которых все еще оставалась водостойкая персиковая помада, размахивая туфлями, пошла обратно. В какой-то момент я резко остановилась и, как робот, развернулась на девяносто градусов — заприметила лестницу в стороне, по которой медленно, держась за перила, поднимался Даня, небрежно закинув пиджак за плечо. Меня он не заметил и вскоре скрылся из виду, на ходу ослабляя бабочку.

Я насторожилась и, забыв о своих мыслях, направилась следом за ним. Зачем — и сама не знаю. Неспешно поднялась по лестнице, не забыв приподнять край длинного платья, чтобы не запутаться в нем, и вышла на широкий балкон, с которого открывался отличный вид на реку, мерцающую огнями. Дождь прошел, хотя воздух все еще оставался влажным, а небо сделалось задумчиво-синим, и кое-где — там, где таяли куски холодных облаков, — виднелись тусклые звезды.

Даня неподвижно стоял у самых перил, широких, как подоконник, и, облокотившись на них, смотрел вдаль. Пиджак висел рядом. Я почему-то подумала, что у Матвеева очень красивый и мужественный профиль. Как же все-таки он вырос. Подойти к нему и неожиданно обнять? И сказать: «Я прощаю тебя, дурачок. В честь выпускного». Или прижаться щекой к его спине, вдыхая аромат его одеколона? Или… уйти? Нет, уйти я не могла. И выбрала другой способ завязать беседу — спасибо тебе, пьяная голова.

— Бу! — беззвучно подкралась я к Дане и стукнула у него над ухом каблуками туфель.

Он вздрогнул и резко обернулся, замахнувшись рукой, но вовремя ее опустил.

— Пипетка? Не делай так. Я мог ударить от неожиданности.

— Теперь, значит, девушек бьем?

— Нет, мог бы ударить чисто на автомате из-за испуга, — признался он, разглядывая меня, и вдруг улыбнулся — так солнечно, что у меня потеплело на сердце. — Что ты здесь делаешь?

— Захотела подышать воздухом, нехорошо стало. — Я вернула ему улыбку, сдерживая себя, чтобы снова, словно невзначай, не коснуться его плеча. Широкого, крепкого… Интересно, а какой он без рубашки?

Боже, о чем я думаю?..

— Напилась? — Он приподнял темную бровь.

— Это ты напился, — с достоинством отвечала я. — А я опрокинула пару рюмок.

— Водки? — Иронично приподнялась и вторая бровь.

— Спирта, — буркнула я и поинтересовалась: — А ты что здесь делаешь?

— У меня перерыв, — коротко ответил он.

— Перерыв-перерывчик? — Теперь настал мой черед играть бровями, между прочим, аккуратно выщипанным — приводя их в форму, я невольно плакала, проклиная всех тех, у кого брови нормальные. — Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой? Я имею в виду, первой и второй бутылкой бухла, — уточнила я занудно, ибо не питала пустых иллюзий, что Матвеев пьет только воду и газировку.

— У тебя лексикон, как у алкоголика со стажем, — поморщился он.

Я философски пожала плечами.

— Какой есть. Серьезно, сколько ты выпил? И чего?

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Даня.

— Три бокала нектара, — хихикнула я, зябко поджимая ноги — пол на балконе был холодным. Даня это заметил, вдруг подхватил меня и посадил на край перил. Сердце зазвенело, как хрустальный бокал, по которому ударили ножом. Звонко, тонко, настороженно.

Господи, какой он красивый, какой родной. И голова кружится — то ли от алкоголя, то ли от нашей близости, то ли от высоты, которая никогда не внушала мне доверия.

— Не то чтобы я трусиха, но я боюсь высоты. Кажется, я сейчас упаду, — задумчиво поведала я.

— Не бойся, я буду тебя держать, — утешил Даня и положил мне руку на спину, чуть выше талии, будто и правда собрался меня ловить.

И снова мурашки. И сердцебиение. Что ты со мной делаешь?..

— Точно? Я не хочу умирать молодой.

— Тут лететь-то два этажа, — отмахнулся он. Мол, зря переживаешь.

— Ну да, в твоем послужном списке такого нет, — согласно закивала я.

— Какого — такого, Даш? — не понял Матвеев.

— Ты никогда не сбрасывал меня ниоткуда, — задумчиво ответила я, перебирая в голове многочисленные детские происшествия, когда Данька был прежним собой и доставал меня с особым удовольствием и упорством.

— Сбрасывал, — тотчас возразил он. — С забора.

И осекся, словно не хотел говорить об этом.

— Я не помню, — тепло улыбнулась я.

Но вовремя одернула саму себя. А потом мысленно отругала — опять я пытаюсь уйти в эти детские воспоминания, забывая, что они — вода. Просачиваются между пальцами и уходят, и человек, с которым они связаны, тоже уходит. Течение жизни относит его в Другую сторону. Нет ни одной веревки, которая бы тянулась бесконечно долго, нет ни одного воспоминания, которое будет удерживать вместе так далеко разошедшихся людей, если один стоит на месте, а второй скрывается за горизонтом.

Какое-то время мы молчали. И молчание, к моему удивлению, он нарушил первым:

— Что у тебя с этим уро… парнем… Как его, Павлик? — Даня потер пальцем лоб. — В общем, с тем, который тебя мячом ударил.

А что у меня с ним? Иногда он звал меня гулять — хоть убей, не пойму зачем, и сегодня мы танцевали. Мы танцевали, потому что он пригласил меня первым. Но я ответила иначе, крайне расплывчато:

— Да так… А почему ты спрашиваешь?

— Может быть, теперь я ревную, — оскалился Даня.

— Как-то странно ты ревнуешь. Если бы я была твоей девушкой, я бы твою ревность вообще не замечала.

— Ты вообще ничего не замечаешь. — Серые глаза внимательно смотрели на меня. — Надеюсь, ты больше не встречаешься с мажориком?

— С Виктором? Нет, — рассмеялась я. — Я с ним и не встречалась.

— В смысле?

— В коромысле.

— Но ты же сама сказала, что он твой парень!

— У нас просто было… свидание, — покривила я душой. — А ты решил, что мы встречаемся.

— Даже так? А те двое других? Высокий смазливый тип, который плакал, и чувак-борец?

— Кайрат? — хихикнула я, вспомнив Танькиного поклонника.

— Тебе виднее, как его зовут. Он двух моих знакомых слегка повредил. — Даня не отводил от меня пристального взгляда, и в этом взгляде мне хотелось раствориться.

— Они идиоты, — буркнула я. — И вообще, почему ты спрашиваешь о них?

— Мой знакомый работает баристой в кофейне неподалеку от школы. Он рассказал, что часто тебя видел с незнакомыми парнями.

Я, кажется, покраснела. Боже. Как неловко-то!

— Ой, это просто моя сестра Танька мне так… парня искала, — нехотя призналась я.

— Нашла?

— Нет. Не нашла. А у тебя что с твоей душой? — спешно перевела я наш странный разговор на другую тему.

— С кем? — нахмурился он, и я поняла, что сказала лишнее — повторила слова Юли из сообщения. Одна — для постели. Другая — для души. Чертова Каролина. Муза, мать ее.

— С госпожой Громкоговорителем, говорю, встречаешься? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он после некоторого раздумья.

— В смысле? — не поняла я.

— В коромысле, — передразнил меня Матвеев. — Просто у нас все сложно. Все время ругаемся. Я устал. И она тоже.

— Ничего, — вдруг погладила я его по густым темным волосам. — Другую найдешь.

Он пожал плечами.

— У нее тоже сегодня выпускной?

Бессмысленный вопрос — выпускной сегодня у всего города.

— Тоже.

Я задала ему еще несколько вопросов, но получила односложные ответы. Кажется, Клоун внезапно перехотел разговаривать.

Ветер играл с легким подолом платья, то и дело норовя приподнять его, но я придерживала подол и смотрела на Даню. Он в какой-то момент глянул на мои колени, а после уставился на огни за рекой. Тут мне вдруг показалось, что он сейчас возьмет и уйдет, забудет про свое обещание держать меня, как забыл о том, что раньше мы всегда были вместе, и я спешно сказала:

— Давай сделаем селфи?

И смущенно добавила:

— Выпускной как-никак.

Даня согласился. И я вытащила из клатча, висевшего на плече, телефон.

— Итак, — сказала я, — улыбаемся! Черт, по пол-лица только видно.

Он вдруг сел рядом, все так же обнимая меня — уже за талию:

— Если ты еще дальше отодвинешься, вообще ничего видно не будет!

Наши щеки соприкоснулись, и он помог мне направить камеру на наши лица, а потом и сам завладел ею — руки-то у него оказались длинными, не то что у меня. Первые несколько снимков были неловкими, а потом мы разошлись, строили рожицы, подставляли друг другу рожки, улыбались. Фотографии были не слишком хорошего качества — все-таки сказывался недостаток освещения, но нам это не мешало.

Внутри меня резвился мятный привольный ветер. И на какое-то мгновение я забыла обо всем — о воспоминаниях, о неясной тревоге, засевшей в сердце, о том, что родители могут застукать меня в таком состоянии, о натертой коже на ногах… Забыла о том, что Клоун меня раздражает, а то, что я не могу понять причину этого чувства, раздражает еще сильнее. Вернулись ли мы в детство? Я не знала. Станем ли мы после этого нашего теплого разговора больше общаться — тоже. Я знала лишь то, что здесь и сейчас, под звездами и на широких перилах, мне весело. И ему — тоже.

Может быть, я начинаю узнавать нового Даниила Матвеева? Но эта мысль мелькнула упавшей звездой и исчезла. Мы продолжили. Легкость в голове, легкость в сердце и в каждой вене — казалось, в них закачали вместе с кровью эликсир воздушной радости. В какой-то момент я поцеловала его в щеку — для фото, без какой-либо задней мысли, и тотчас почувствовала, как напряглись его пальцы на моей талии. А может, мне это почудилось?

— А что не в губы? — весело спросил он, и я даже не стала возмущаться. Почему-то лишь коротко рассмеялась. А потом, громко вздохнув, призналась:

— Я не умею целоваться, — новый смущенный вздох. — Представляешь, я кого-нибудь полюблю и даже не смогу с ним встречаться, потому что мне будет стыдно признаваться ему в этом!

Теперь настал его черед смеяться, но это был не обидный смех, а добрый. И в глазах Дани я прочитала не удивление, а скорее умиление.

— Правда никогда не целовалась? — на всякий случай уточнил он.

— Правда. Смешно, да? — Сейчас опять будет тонна шуточек на эту тему. Но Клоун меня удивил.

— Нет. Это мило, — сообщил он, улыбаясь и глядя мне в глаза.

— Что в этом милого? — поинтересовалась я удивленно, потому как половина моих одноклассниц хвасталась не только поцелуями.

Но он проигнорировал мой вопрос.

— А почему ты никогда не целовалась?

Наверное, если бы я была в себе, я бы просто послала его и заявила, что это не его ума дело. Однако сейчас, окутанная легкой алкогольной эйфорией и еще каким-то странным, почти невесомым обволакивающим нежным чувством, я просто пожала плечами.

— Так вышло, — сказала я тихо.

— Ты любила кого-то и хотела целовать только его?

Я хотела целовать тебя, дурачок.

— Я вообще никого не любила. Я, наверное, какая-то не такая.

— Девочка, — прошептал Даня и подул мне в лицо, — ты мне врешь.

По запястьям вверх, обвивая их, словно змея, пополз холод. Что Даня имеет в виду?

— Я не вру.

— Ты целовалась, только не помнишь.

Его голос был таким уверенным, что я даже засомневалась.

— Погоди, Матвеев, — я потерла лоб, — но ведь я впервые напиваюсь — если это так можно назвать. Как я могла тогда раньше целоваться, но забыть?

— Легко. Мы целовались с тобой, — заявил Даня и зачем-то заправил мне за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

— Да-а-а? — весьма озадачилась я, пытаясь понять, что он имеет в виду. — Когда?

— Давно, — ответил он, и я поймала себя на мысли, что почему-то смотрю на его губы.

— Ты уверен?

— На сто процентов, — кивнул Даня, сделал театральную паузу и продолжил бархатным глубоким голосом: — На сончасе ты поцеловала мою ногу.

— Бо-о-оже, — протянула я и на миг спрятала лицо в ладонях. — Ты до сих пор это помнишь! Но это не считается.

Легкости во мне становилось все больше, а сердце стучало все сильнее. И все больше хотелось коснуться человека, сидящего рядом со мной и удерживающего от падения вниз. Свет от далекого яркого огня падал так, что образовал нимб вокруг его темноволосой головы. И глаза Дани казались в полутьме серо-синими, глубокими, точно море — не штормовое и опасное, кипящее волнами, а спокойное и безветренное, безмятежное, будто зеркальное…

Когда-то в кафе я хотела близко увидеть его глаза. И увидела. Мне захотелось встретить с Даней рассвет. Я улыбнулась, а он вернул мне улыбку и вновь поднял телефон.

— Давай еще селфи, — сказал он и теперь уже сам коснулся губами моей щеки, делая фото — на свой телефон.

Я замерла, а он провел губами по моим скулам, овевая их теплым дыханием. В этом было столько странной, незнакомой нежности, что я не нашла в себе силы его оттолкнуть. Да и хотела ли? Я повернулась к нему, и он коснулся своими губами моих — мимолетно, ласково, едва ощутимо. Словно до них дотронулись лепестки розы. И сразу отстранился, чтобы посмотреть, как получилось селфи.

— Ты закрыла глаза! — возмутился он.

— Переделываем? — спросила я, чувствуя мимолетом, что где-то внутри меня, далеко-далеко, в самом укромном уголке души, искрящейся от неизвестных до этого эмоций, зарождается целая Вселенная.

Но как целая Вселенная может поместиться в одном человеке? Уже потом я узнала ответ — легко. Согласно теории Большого взрыва, наша Вселенная зародилась из абстрактной точки, которая по неизвестной до сих пор причине взорвалась и начала бесконечно расширяться.

— Переделываем, — согласился он, прижимая меня к себе и касаясь моих губ во второй раз, но чуть дольше, поцеловал в щеку, совсем рядом с уголком, а потом совсем легонько прикусил.

Точка с бесконечной плотностью и конечным временем взорвалась и начала расширяться. Ангел ли он? Пожалуй, нет. Демон, притворяющийся ангелом? Возможно. А может быть, он — это он, и в нем, как и в любом из нас, есть немного от ангела и чуть-чуть от демона. Скорее всего.

Даня что-то сказал, а я, погруженная в свои мысли, не расслышала.

— Хочешь? — повторил Даня.

Я уловила в его голосе настойчивость. Не зная, на что соглашаюсь, я, так и не отрывая взгляда от его губ, кивнула. И он вдруг потянулся ко мне, взял одной рукой за подбородок и прошептал:

— Я научу тебя.

А после, не убирая телефона, коснулся моих чуть приоткрытых губ своими уже в третий раз. И этот раз был настоящим. Взрыв. Чувственно, ласково, чуть-чуть вязко. Тепло, влажно. Слабый вкус алкоголя, сильный — притяжения. Но если попросят его описать, я не смогу, слишком он неуловим, слишком индивидуален. Озон, медное солнце, пробивающееся сквозь туман, первый снег, первые ландыши, первый поцелуй.

Сбившееся дыхание. Кружится голова — от ощущений, от прикосновений, от этой невыносимой ноющей нежности, которой хочется большего — в один миг и сразу. Я слышу, как бьется мое сердце — где-то в губах, и мне кажется, что они ярко-алые от приливающей к ним крови. Я обнимаю Даню так, словно считаю своим. И тонна нежности падает на мою голову. Я думала, ее аромат будет ванильно-пудровый, но нет — это дерзкая хвоя. Его одеколон.

В моем поцелуе — любопытство, переросшее во влечение. А в касаниях — жадность. Мне нравится торопливо проводить рукой по его плечам, урывками гладить по лицу, зарываться пальцами в волосы. Целоваться не так уж и сложно. И ужасно приятно. Вокруг и внутри, всюду — ранняя весна в легких солнечных брызгах сирени.

Это взрыв, который создал Вселенную.

Он отстранился и спросил, нравится ли мне. Я лишь слабо улыбнулась, потерлась кончиком носа об его нос и прошептала, едва касаясь его губ:

— А ты сомневаешься?

— Я хочу, чтобы ты не жалела об этом, — так же тихо ответил он, рисуя на моем обнаженном плече какие-то узоры, а потом вдруг склонился, дотронулся губами до ямки над выступающей ключицей, подарил несколько нежных поцелуев моей шее и снова прильнул к губам — нежный, чуткий и противоречиво манящий.