Недели прошли, а я все не возвращался к этим страницам. Причиной тому были вести с родины, от которых сердце разрывалось на части. Бедное отечество, внутри растерзанное, оно бьется в отчаянной схватке с целой сворой безжалостных и жадных «победителей»! Мне казалось, что перед лицом необычайных событий и проблем нашего времени отдельный человек не вправе заниматься таким исканием, вспоминанием и установлением мелких событий из собственной жизни. Итак, действительно должна была наступить весна, прежде чем я снова вернулся к начатому делу.

Весна с ярко-зелеными пастбищами, где около грязных, почти задыхающихся в своей зимней шубе овец-маток весело прыгают маленькие забавные барашки, и где воздух чист и прозрачен, несмотря на никогда не затихающий ветер.

При таком освещении все принимает лучший, более живописный вид, да и у людей лица становятся ласковее и открытее. Вспоминая теперь первые месяцы на этом острове, я вижу, что тогда, при всем желании «to make the best of it»[10], нельзя было ничего сделать. У всех сдержанность и недоверие – у рыбаков, крестьян и коммерсантов в Остерланде, Гипполитусгофе и Ден Овере. Все опасливо сторонились, завидев меня. «Кронпринц!» – а это значило: «Убийца Вердена, насильник женщин!» Все, что Антанта при помощи своей лживой печати и через своих агентов вбила в головы этим добрым людям, – прочно засело в их памяти. И притом ни малейшей возможности объясниться с ними обо всех этих нелепых выдумках.

А квартира была такая, которую с трудом только можно было отопить и осветить, ибо железные печи отказывались греть, а наша пресловутая лампа коптит и может гореть только тогда, когда есть вдоволь керосину. Приходилось поэтому, как только наступала темнота, залезать в постель, лежать там без сна и мучиться все тем же, доходя почти до сумасшествия в неустанных поисках ответа: Как это случилось? В чем вина? И как этого можно было избегнуть?

Нет, теперь жизнь стала более сносной и терпимой.

Теперь жители острова уже знают, что у меня нет ничего общего с распространенной обо мне клеветой, недоверие их исчезло, и естественная простота их характера снова выступила наружу. Все кланяются приветливо, а большинство протягивает мне руку. Бывает даже, что меня приглашают, а тогда я сижу в маленькой чистой комнатушке за чашкой какао и пробую свое знание голландского языка.

Особенно много сделал для облегчения моей судьбы бургомистр Пееребоом. Он первый, пренебрегший ходячими предрассудками, увидел во мне человека и пришел ему на помощь. Он и его семья. Ему и его сердечной и энергичной жене я обязан целым рядом мелких улучшений в моем скромном хозяйстве, в пасторате и многими ценными указаниями, научившими меня понимать новых людей и новую среду. Непосредственную помощь мне оказали также несколько немцев: превосходный и ловкий в обхождении граф Бассенгейм, знавший Голландию не хуже своей прекрасной Баварии, всегда преданный, умный и трогательный в своей заботливости барон Гюнефельд, бывший раньше вице-консулом в Маастрихте. Затем несколько немецких коммерсантов, верные и готовые к жертвам люди, которым я обязан благодарностью на всю жизнь. Итак, неизменной остается лишь забота о родине и тоска по ней и по тем людям, с которыми я связан.

Не об этом, однако, – о той другой жизни, которая в уединении острова кажется мне иногда такой далекой, как будто долгие годы меня от нее отделяют, – вот о чем я поведу речь.

* * *

Как наследника престола, меня воспитывали в духе тех особых воззрений, которые по традиции считались обязательными для прусского принца. Сомнений в их годности или правильности ни у кого в семье не возникало, ибо все в молодости пошли по той же самой дороге. Я отнюдь не отрицаю ценности именно старопрусских традиций, но я думаю, что обычное, скованное узкими рамками, воспитание принца, в котором строгость придворного этикета вместе с опасливой заботливостью родительского дома совершенно связывают воспитателя, учителя и советчика, скорее пригодно создать человека неоригинального, способного разве только на успешное выполнение чисто представительных функций, чем образовать современную личность, прочно укорененную в реальной жизни нашей эпохи. Поддайся я этой системе воспитания, и она неизбежно завела бы меня со временем на совершенно замкнутую, одинокую и отчужденную от мира позицию. Самое худшее при этом я вижу не в той китайской стене, которая окружает воспитанника, а в вызываемой таким методом воспитания неспособности эту стену замечать. Так создается иллюзия свободы, а вместе с тем и полная ограниченность умственного кругозора.

Уже рано – сначала инстинктивно, следуя природным наклонностям, – а затем в более зрелом возрасте, вполне сознательно и обдуманно, я сопротивлялся всем попыткам низвести все, что было во мне самобытного, к общему уровню «нормального» прусского принца. Здесь столкнулись две диаметрально противоположные друг другу точки зрения. С одной стороны – традиционная, особенно выдвинутая в царствование моего отца идея о «возвышенном» (Erhabenheit) положении государя, который должен – как это выражено в самом слове – будь он князем, королем или кайзером, стоять неизмеримо выше своих подданных. А с другой стороны – мое убеждение в том, что правителю надлежит знать жизнь из собственного опыта, ту настоящую жизнь, которою живет во всех своих слоях народ. Должен только добавить, что мои попытки остаться верным этой идее и в своих поступках были причиной многих неприятностей и столкновений.

Наше воспитание и общий уклад нашей жизни в родительском доме были самые простые. Нас отнюдь не баловали и менее всего это делали наши военные воспитатели. Первым из них – мне было тогда семь лет – был впоследствии известный генерал фон Фалькенгайн[11]. О нем я вспоминаю с чувством особо глубокого уважения и благодарности. Он меня не изнеживал, ничего мне не прощал и внушил мне уже в эти ранние годы, что мужчина не должен знать слов: опасность и страх. Стойкую бодрость убежденного солдата в лучшем смысле слова передал он мальчику. С раннего детства я был страстным любителем лошадей и верховой езды. На наших прогулках верхом по дивным окрестностям Потсдама генерал фон Фалькенгайн устраивал всегда так, что нам приходилось на пути преодолевать препятствия. Плетни, заборы, ограды, канавы и ямы заставлял он нас брать без оглядки. «Возьмите препятствие сначала сердцем, – говаривал он при этом, – все остальное потом уж приложится». Слово это я проношу через жизнь, и каждый раз, когда переживаю что-нибудь тяжелое, да и теперь, в эти серые часы гнетущего одиночества и отчаяния, я вижу и его перед собой и оно снова вселяет мне бодрость своей простой солдатской мудростью.

Еще мальчиком я должен был упражняться в роли вестового и разведчика. Точно так же меня обучали чтению карт. Нашему телесному развитию служили гимнастика, маршировка и плавание.

К моим отроческим годам относится одно событие, глубоко запавшее в мою юную душу; я должен был представиться князю Бисмарку, – на этот раз официально, по-настоящему, – не так, как в то памятное утро, когда я ворвался в его рабочий кабинет.

От отца я получил приказание надеть форму и встретиться с ним в Фридрихсруэ – там мы собирались отпраздновать исполнившееся восьмидесятилетие старого канцлера. Надеть форму – было для меня в ту пору всегда величайшим счастьем; теперь же оно было сугубо великим, ведь мне предстояла встреча с тем человеком, которого я своим здоровым инстинктом чтил, как героя древнегерманской саги! В ночь перед поездкой я не сомкнул глаз!

Бисмарк сильно страдал тогда подагрой и встретил нас, опираясь на палку, в замке.

За завтраком он поразил меня своей свежестью и живостью. Однако, кроме этого общего впечатления, у меня ничего не сохранилось в памяти; помешало тому возбуждение, овладевшее мною по случаю моего первого «официального» выхода. Кроме того, – я должен в этом признаться – меня немало смущал тогда большой дог князя, неожиданно из-под стола положивший мне на колени свою холодную влажную морду и недвусмысленно ворчавший каждый раз, когда я пытался незаметно от него избавиться.

После завтрака отец мой сел на коня и присоединился к полку альберштадских кирасиров, шефом которого был назначен канцлер. Полк этот, выстроенный на поляне недалеко от замка, ожидал во главе с Его Величеством прибытия старого князя. Я удостоился чести ехать с ним в коляске. По дороге князь с подлинно отеческой ласковостью показывал мне красоты парка в Фридрихсруэ.

Мой отец сказал очень красивую речь и вручил князю саблю великолепной работы. Князь ответил немногими, но сильными словами.

Потом мы поехали домой. Я заметил, что старый канцлер очень устал; долгое стояние, по-видимому, чересчур его утомило. Он дышал тяжело и порывисто и пытался расстегнуть стеснявший его воротник формы, но безуспешно. Тогда я, сам пугаясь своей смелости, быстро наклонился и помог ему. Он приветливо кивнул головой и с благодарностью пожал мне руку.

Мы уехали в тот же день после обеда.

В этот чудный день, который мне особенно дорог среди моих воспоминаний детства, я в последний раз видел величайшего немца XIX века.

Наше научное образование мы получали в начале через домашних учителей. Я считаю это принципиально неправильным, так как домашнее обучение совершенно устраняет благотворное влияние товарищеского соревнования. Когда я впоследствии четырнадцатилетним мальчиком в апреле 1896 г. поступил в кадетский корпус в Плёне (Plön), в моих познаниях обнаружились крупные пробелы, которые пришлось заполнить занятиями в сверхурочные часы.

В этот Плёнский период моим гувернером и гувернером моего брата Эйтеля Фридриха был генерал фон Линкер[12], тип благородного прусского офицера старой школы. Его исключительно серьезной натуре было порою нелегко входить в душевный мир незрелых мальчуганов и находить там естественную опору для воспитательного воздействия. Ведь мы были тогда еще настоящими детьми! Он не признавал ничего, кроме службы и долга, школы и работы, – и снова службы и работы. Когда я несколько подрос, между нами часто происходили столкновения. В молодости я, конечно, не был образцовым юношей, чье место в витрине мужского пансионата, – но я никак не могу поверить, чтобы во мне было такое множество недостатков, какое ежедневно во мне находил генерал фон Линкер. Кроме того, меня часто оскорбляла его чопорная и крутая манера обращения, хотя с его стороны тут не было никакого умысла.

Именно генералом фон Линкером пользовался впоследствии кайзер в течение многих лет в качестве посредника, для улаживания возникавших между нами недоразумений и конфликтов. Я, конечно, признаю с благодарностью, что генерал фон Линкер никогда не злоупотреблял этой навязанной ему ролью для обострения трений – это противоречиво его прямому и благородному характеру; но я не могу скрыть, что иногда его порою резкие выступления без всякого повода с моей стороны не только не смягчали разлада, а углубляли его.

Супругу генерала мы, кадеты Плёнского корпуса, очень любили.

В Плёне тогда устроили для моего брата Эйтеля Фридриха и для меня особые школы принцев. Каждый из нас получил трех товарищей. Общение с остальными кадетами нам не было запрещено, но – все из-за того же упомянутого выше воспитательного принципа, – на это смотрели косо. Правда, мы не особенно считались с такой изоляцией и с первых же дней пользовались каждым случаем, чтобы вступать и со всеми остальными кадетами в самые тесные товарищеские и дружеские отношения. Футбольные матчи, лодочные гонки, битвы снежками, все это – дорогие мне воспоминания детства. Многие из тогдашних моих товарищей по корпусу, принадлежавшие к самым различным общественным кругам, сделались моими добрыми друзьями, с которыми меня и в дальнейшей жизни связывали и до сих пор связывают самые крепкие узы. Во время войны я часто встречал где-нибудь далеко во Франции того или другого из моих корпусных товарищей, и тогда, несмотря на страшную серьезность момента, на короткое мгновение перед нами вставало, как мимолетная улыбка, воспоминание о тех далеких, беспечных годах юности.

По моему особому желанию мне разрешили в Плёне поступить в учение к токарю. В доме Гогенцоллернов принято, чтобы каждый принц учился какому-нибудь ремеслу. В общем, не следует, конечно, относиться к этому ученичеству слишком трагически. По историческому происхождению – это, прежде всего, красивый жест, символ.

Я не знаю, могло ли бы приобретенное в Плёне знание токарного искусства оказать мне практическую помощь в жизни, хотя я и впоследствии занимался им с охотой. Но я знаю лишь одно: мастер и ученик отнеслись к делу честно и добросовестно.

Мой добрый хозяин заставлял меня серьезно работать, и я делал эту работу с искренним удовольствием, тем более что вся окружающая обстановка – и скромное, опрятное хозяйство, и самый уклад жизни немецкого ремесленника – мне чрезвычайно нравилась.

Здесь, на острове, потребность физической работы, вновь пробудившаяся у меня в последние недели весны, привела меня в кузницу Яна Луйта. Когда я работаю под его руководством, а сынишка его раздувает мехи, и железо под моими ударами брызжет искрами, я часто вспоминаю мое учение в токарной мастерской в Плёне.

К нашим знакомствам в Плёне принадлежали, кроме товарищей по корпусу, семьи учителей и некоторые ученики местной гимназии, с которыми мы поддерживали дружеские отношения. Кроме того, у меня было несколько «друзей» среди местных крестьян. Бывая у них, я часто сам брался за плуг. Как я гордился, когда мне удавалось провести ровную и прямую борозду!

Попутно я должен упомянуть еще об одном событии детства, хотя оно и относится к 1887 г., то есть к более раннему времени. Это – первое морское путешествие, особенно сильно занимавшее тогда мое детское воображение.

Королева Виктория[13] праздновала пятидесятилетие своего царствования, мои родители поехали в Англию на торжества и взяли меня с собой.

Старую королеву я увидел впервые на большом празднестве в Сент-Джеймсском парке, сидящей в кресле на колесиках перед великолепной, богато убранной палаткой.

Она была со мной очень ласкова, долго гладила меня по голове своими прекрасными, слегка дрожащими старушечьими руками и поцеловала меня. К сожалению, я совершенно не могу припомнить того, что она мне говорила. Помню только, мое воображение занимала не усталая старушка, а два исполинских индуса, стоявших на карауле перед ее палаткой.

Огромная толпа, наводнившая Сент-Джеймсский парк, толпа, в которой были представлены почти все народности земного шара, произвела тогда на меня глубокое впечатление. Правда, по молодости своей я не мог еще понять великой символики этого зрелища, символики мирового могущества Англии; я лишь благоговейно впитывал в себя подавляющее богатство нахлынувших на меня впечатлений. Но и этого было достаточно, чтобы предохранить меня на всю жизнь от неправильной оценки Англии.

Период до начала XIX столетия обнимает мое детство и отрочество. Последующие годы – были для меня годами учения. После сдачи экзамена на аттестат зрелости я был 6 мая 1900 г. объявлен совершеннолетним и зачислен отцом в первый гвардейский пехотный полк, в котором по традиции каждый прусский принц начинал свою военную службу. Это был хороший обычай, ибо полк выделялся своей образцовой службой, и юных принцев подвергали здесь основательной муштровке. Впоследствии меня причислили в чине лейтенанта ко второй роте, которой когда-то командовал отец. Я говорил себе: «Здесь ты делаешь первые шаги по тому пути, который через годы учения должен тебя привести к великим жизненным задачам».

Исполненный юношеской веры в свою жизнь и свою будущность, я горел святым желанием честно и добросовестно исполнить свой долг. Никогда не забуду того великого момента, когда я в старой дворцовой капелле в Берлине присягал моему державному отцу и верховному вождю.

Казармы первого гвардейского пехотного полка, полковой дом и офицерское казино стали теперь моей новой родиной, а военная служба – моей новой школой. Мой ближайший начальник, командир моей роты граф Ранцау был типом старого опытного и добросовестного прусского фронтовика. Отличаясь исключительной пунктуальностью, совершенно не щадя себя и целиком отдаваясь службе, он предъявлял к офицерам и солдатам самые строгие требования. Точность в мельчайших подробностях и строгость ко всякому попустительству сочетались в нем с чувством справедливости и сердечной теплотой. За развитием каждого из своих подчиненных он следил с одинаковым вниманием. Рота его глубоко уважала. Теперь этот превосходный человек покоится перед Реймсом во французской земле.

Общей любовью и уважением пользовался также мой первый полковой командир полковник фон Плеттенберг[14]. Это был идеальный начальник, не дававший спуску, но всегда справедливый. С любовью вспоминаю я тоже моего старого батальонного командира, майора фон Плюскова. Это был великан среди и без того рослых офицеров полка; он славился как фронтовик, и его любили, несмотря на его строгость, как неизменно доброго начальника.

То, чему я тогда научился в первом гвардейском пехотном полку, послужило базой для всей моей военной карьеры. Здесь я вполне оценил великое значение верности в малом, железной дисциплины, лишь по недоразумению опороченной прусской муштровки и понял, что только этими средствами удается связать множество голов и сил в одно мощное целое. Воспитанная на этих началах армия одержала великие, незабвенные победы 1914 г. В долгие годы войны пришлось, к сожалению, все более и более отклоняться от этой испытанной старопрусской системы обучения, что отразилось крайне пагубно на армии и ее боеспособности.

В общем, моя офицерская жизнь была удивительно хороша. Я был молод и здоров, с увлечением служил, и вся жизнь казалась мне залитой солнцем. В дружеском кругу дорогих мне сверстников я пользовался благами товарищества, этого главного источника силы прусского офицерства. Увы, сейчас зеленый дерн на равнинах Франции или России покрывает прах большинства этих мужественных и верных людей, бывших тогда столь же молодыми и веселыми и столь же верившими в жизнь, как я. Вокруг меня стало пусто.

Три милых друга были мне тогда и позже в течение многих лет особенно близки: то были лейтенанты граф Финкенштейн, фон Ведель и фон Митцлафф. Они делили со мной радости и горести, пока судьба не разлучила нас навсегда. Финкенштейн и Ведель пали в рядах нашего старого прекрасного полка – дорогой мне Ведель у Колонфей (Colonfey), а храбрый Финкенштейн во главе своей роты у Бапома. Митцлафф был в годы войны некоторое время адъютантом в моем штабе, принял затем эскадрон на востоке и вернулся наконец батальонным командиром на Западный фронт. Печальной дымкой подернуто воспоминание о моей последней встрече с этим верным товарищем. То было летом 1918 г., незадолго до последнего большого наступления под Реймсом. Будучи в штабе моей храброй седьмой запасной дивизии, я случайно узнал, что мой друг Митцлафф стоит со своим батальоном вблизи. Я сейчас же отправился к нему и нашел его в небольшой полуразрушенной снарядами избушке. Сидя на сломанной походной кровати за бутылкой вина, добытой им откуда-то в честь моего приезда, мы долго беседовали с ним, вспоминая прошлое и обсуждая будущее. Мы оба знали, как серьезно положение и как наши войска переутомлены. Однако Митцлафф не унывал. Потом долгое пожатие рук, и я вернулся в свою штаб-квартиру, а он двинулся со своими солдатами на передовые позиции. Три недели спустя я стоял у его свежей могилы.

Несколько дней спустя после нашей встречи он пал героем, ведя свой батальон в атаку на неприятельские позиции. Он был последним из моих трех друзей.

Целый год я оставался в первом гвардейском пехотном полку. Распределение занятий каждого дня регулировалось расписанием, которое накануне вечером вывешивалось около моей кровати. Для сна в эту зиму оставалось немного времени, так как положение мое заставляло меня бывать на придворных торжествах и на многочисленных частных вечеринках. Часто я ложился только в два часа ночи, а в семь часов утра я уже был в казарме, где занятия продолжались до 12, а потом от 2 до 5 ч. Иногда мне приходилось еще вечером после ужина ходить на дежурства для надзора за чисткой и починкой оружия и остальной амуниции. Именно эти дежурства были мне особенно дороги. Когда мои гренадеры при свете лампы сидели за своей работой, это был самый удобный случай сближения. В это время можно было поговорить с ними как с людьми об их мелких личных радостях, заботах и желаниях. В такие вечера они мне рассказывали о своих домашних делах, и глаза их разгорались; а порой затягивали хором солдатскую или народную песню. Если бы те умные господа, которые теперь столько кричат о деспотизме и живодерстве старого милитаризма, были свидетелями этих вечеров, они приобрели бы более серьезное знание дела.

И в мою бытность офицером и в более поздние годы я посвящал, насколько мог, весь свой досуг спорту. Не только потому, что это соответствовало моим наклонностям, но и потому, что я считал культивирование спорта для себя, как для будущего главы государства, особенно важным.

Общение на почве спорта, более чем какая-либо другая форма общения, пригодно для устранения разделяющих людей внешних и внутренних границ; ибо здесь исключительно решает достигнутый фактически и явный всегда результат. Кто его достигает – юнкер ли, коммерсант или рабочий, христианин ли, еврей или магометанин – это безразлично. Поэтому я часто посещал велосипедные гонки, футбольные матчи и другие спортивные празднества и поощрял их, когда представлялся случай, назначением призов. Правда, и это было мне поставлено в минус: настоящий-де кронпринц должен был бы, сохраняя свое достоинство, держаться в стороне от таких шумных затей. Пусть будет так: я и не хотел быть идеалом кронпринца предуказанного типа, и это дало мне возможность, благодаря спорту, ознакомиться с жизнью, потребностями и желаниями многих слоев народа, с которыми мне иначе, по моему воспитанию, едва ли бы пришлось соприкоснуться.

Но прежде всего я был в то время и телом и душой солдат, и я не преувеличиваю, утверждая, и что я накануне радовался службе следующего дня.

Обучение солдат и общение с ними, строгая старопрусская выправка, полезные для здоровья телесные упражнения в любую погоду, гордость своей полковой формой – все это было мне дорого в моей службе.

Как и любое жизненное дело, так и солдатскую службу следует нести всей душой, с истинной любовью и самоотвержением; как начальник, так и подчиненные должны быть проникнуты этим духом.

Служба краткосрочная, но требующая крайнего напряжения сил, – подобранность и дисциплина, – чистота и пунктуальность, кара за небрежность, за пассивное сопротивление. И ко всему тому – сердечное отношение к самому последнему и неспособному новобранцу. Веселый дух в казарме, возможно больше отпусков, исключительные награды за исключительные достижения, – словом, вносить солнечный свет в солдатскую службу! Вот те начала, которыми я руководствовался.