Даня вернулся спустя час, когда на улице совсем стемнело, а я пыталась заниматься японской грамматикой.

— Даш, — появился он в рабочей зоне, где я находилась, сидя в кресле перед столом. — Слушай, это не то, о чем ты подумала и…

— Ты о чем? — поинтересовалась я, захлопывая учебник по японскому.

— О том, что ты видела. Даш, понимаешь…

— Ты собрался оправдываться за то, что успокаивал Серебрякову? — уточнила я, почему-то снова начиная злиться.

— Я хочу объяснить тебе, что произошло.

— Зачем? Я не хочу ничего слышать. И нет, не потому, что я плохая эгоистичная девочка. А потому, что ты волен делать с Серебряковой все, что считаешь нужным. Хоть раздевать ее прямо на улице, — сказала я и повела плечами.

— Даша, пойми, Каролина позвонила мне и…

— Матвеев ты не мог бы помолчать? — несколько грубовато прервала его я. — Я вообще-то занимаюсь.

— А ты не могла меня хотя бы раз выслушать?! — вскипел он. Чувствуя его злость, я сама все больше начинала распаляться.

— Зачем?

— Чтобы не делать глупых выводов, как ты это любишь.

Я вскочила.

— Глупых выводов? — переспросила я яростно. — Какие выводы, о чем ты, милый? Я же сказала — можешь делать со своей Каролиной все, что угодно. И не оправдываться. Знаешь, как это жалко выглядит? «Я должен оправдаться перед своей бывшей за то, что целуюсь со своей новой девушкой».

— Мы не целовались. Не утрируй, Сергеева, — нахмурился Матвеев.

— Правда? Ах да, я видела вас, когда ты подрабатывал жилеткой на полставки, — усмехнулась я. — Вы, наверное, прощались. Малышка Каролина уезжала к злобной мамочке, оставляя тебя одного. Бедняжка, — посочувствовала я делано, — боится оставлять тебя одного, Матвеев. Знает ведь, что пару-другую юбок ты не пропустишь. И не хочет оказаться на моем месте!

— Замолчи, — хрипло велел Даня. Его глаза пылали холодным огнем.

— А если не замолчу? Что ты мне сделаешь? — спросила я. От ярости, охватившей меня, горело сердце. — Закроешь мне рот?

— Пока что рот мне закрываешь только ты.

Мы стояли друг напротив друга — так близко, что дух захватывало. Атмосфера незримо накалялась. Напряжение, витающее между нами, нарастало — даже дыхание сбилось. Мне хотелось сделать этому человеку больно — так же больно, как сделал мне он, несмотря на всю его помощь. Но как, я не знала.

— Какой же ты мерзкий, — вырвалось у меня против воли, хотя мне казалось, что сейчас он безумно красив. — Ненавижу тебя.

Матвеев вдруг ударил кулаком в стену, сбивая не зажившие после драки с Владом костяшки. Я вздрогнула.

— Ничего не сделаю, — тихо сказал он вдруг. — Тебе — никогда и ничего не сделаю.

— Как же я тебя ненавижу, — шепотом повторила я, но не знала, кого в этот момент я ненавижу больше: его — за предательство, или себя — за ненормальное желание схватить его и поцеловать. Крепко и больно. Кусая губы и оставляя царапины.

Матвеев не стал меня слушать дальше. Просто ушел — я слышала, как хлопнула дверь. Он вернулся, когда я уже была в кровати, и эту ночь провел в гостиной зоне на диване.

И ночь была длинной и темной.

Я с трудом проснулась по будильнику в половине шестого и столкнулась с Матвеевым в кухонной зоне, когда решила приготовить себе кофе в кофемашине. Мы оба делали вид, что не замечаем друг друга, хотя наши злость и ярость спали. Мы не сказали друг другу ни единого слова, хотя я безумно нервничала. И лишь когда я случайно налетела на него из-за угла, то проронила что-то не слишком приличное, заставив его тихо хмыкнуть.

В шесть к нам приехала целая толпа — фотограф, оператор, визажист и парикмахер. Первые два снимали мои сборы, а вторые — непосредственно собирали, делая прическу и макияж. И если фотограф с оператором были в курсе постановочной свадьбы, то парикмахер и визажист — нет. Они обе были чрезвычайно милы, пожелали счастливой совместной жизни и пытались поддерживать со мной непринужденную беседу.

— А в каком ресторане у вас будет свадьба проходить? — дружелюбно спросила парикмахер, работая с моими волосами — их должны были уложить в красивые локоны.

— Э-э-э, — задумалась я и широко улыбнулась: — Я не помню. Понимаете, такой мандраж… В голове все перепуталось.

— Понимаю-понимаю, — закивала девушка. Видимо, она насмотрелась на всяких невест. — Вы не нервничайте так, Даша. Все хорошо пройдет! А где ваши гости? — спохватилась она, не видя ни родственников, ни подружек невесты.

— У нас почти никого не будет, — сообщила я. — Только самые близкие в загс приедут.

— Как интересно! А в какой загс вы поедете?

— Э-э-э… Надо у Дан… Максима спросить…

— Центральный, — услышала я его голос за спиной и от неожиданности дернулась. Сколько времени он торчит рядом, наблюдая за моими сборами?

— Очень красивый загс. А во сколько церемония начнется? — не отставала парикмахер, ловко работая с волосами.

— Надо у Максима спросить, — вздохнула я, краем глаза замечая, что сборы снимают на камеру. — Я все забыла…

— В двенадцать, — любезно подсказал Матвеев и пошел открывать дверь — привезли цветы и бутоньерку.

— Жених — супер, — сообщила визажист, когда пришла ее очередь работать с моим лицом. Даню она видела мельком — он слонялся по квартире с недовольным выражением лица, которое наверняка считал холодным и отстраненным. У меня, впрочем, выражение было не лучше. Совершенно не праздничное. Я все еще злилась на Матвеева и, кроме того, волновалась. Раздражения добавляли фотограф и оператор, снующие по комнате. Как они умудрялись не мешать друг другу, понятия не имею.

— Ну да, неплохой, — вяло согласилась я.

— Я бы сказала шикарный! Такой торс, такие плечики, — хихикнула визажист.

Я хмыкнула про себя. Матвеев в своем репертуаре — на него все пялятся.

— Вам повезло, — продолжала она. — Посмотрите вверх, пожалуйста. А теперь вправо…

— Цветы положу на подоконник, — появился Матвеев, и на него тотчас напали оператор и фотограф — стали снимать букет, а следом за ним туфли и кольца на подушечке.

Я надеялась, что он уйдет, но Даня не собирался этого делать. Решил ошиваться рядом.

— У вас так много всего, — сказал он визажисту, задумчиво глядя на раскрытый бьюти-кейс с косметикой. — Для чего?

Кажется, все эти помады, туши, крема, кисти, палитры теней, румян и пудр приводили его в недоумение. И если бы у меня было хорошее настроение, я бы шутливо подколола его или прочитала бы ему лекцию про праймер, консилер, хайлайтер, бронзер, шиммер и базу под макияж — чтобы знал, как нелегко нам, девушкам, живется в своем стремлении быть прекрасными.

— Для того чтобы сделать вашу милую невесту красивой, — весело отозвалась визажист, склонившись ко мне близко-близко. — И не только вашу. Все девушки индивидуальны, вот и приходится таскать такую сумку — на все случаи жизни.

— Принято. А почему макияж делается так долго? — не отставал он. — Я понимаю — волосы почти три часа, а лицо?..

— Макияж — это искусство, — заметила визажист. — А искусство не терпит спешки. Вот сами увидите, Максим, какой прекрасной станет ваша будущая жена.

— Она и так прекрасна, — усмехнулся он, явно ожидая от меня какой-то реакции, но я продолжала молчать. Говорить с ним не хотелось. Слушать — тоже. Матвеев, кажется, понял это и куда-то ушел, на ходу доставая телефон. Наверное, Каролина написала.

— Вы очень красивая пара, Даша! Кстати, мейк у вас получится классный, хоть мы и без пробного делаем — очень нежный! Можно, я вас потом сфотографирую для своей личной коллекции? Посмотрите влево…

Я только кивнула, погрузившись в волнительные мысли.

Матвеева я увидела только тогда, когда надела свадебное платье — белоснежное и воздушное. Он смотрел на меня и улыбался. А я ненавидела свет в его глазах.