Это был странный вечер. Будто кто-то взорвал над нашими головами фейерверк из самых разных эмоций, и они яркими разноцветными искрами накрыли нас, обжигая кожу.

Ненависть, гнев, страх, изумление, замешательство, спокойствие, благодарность, нежность, любовь.

Целая палитра. Целая жизнь. Целая Вселенная.

Долгое время — почти до ночи — мы сидели в моей квартире. К нам присоединились Самира и Лео, и мы обсуждали произошедшее, разгружая сердца разговорами и нервным, но дружным смехом. Единственное, чего я и Даня не сказали никому, этого того, что мы вместе живем и вообще фиктивные муж и жена — помнили о конфиденциальности. Когда на город опустилась прохладная тьма и прочно обосновалась в каждом его закоулке, все засобирались по домам. Даня, как всегда, хотел развести гостей, но они вызвали такси и уехали, а мы остались вдвоем. Я слишком поздно поняла, что не успела поделиться с Самирой словами Савицкого о Лео, но решила, что сделаю это позднее. Честно говоря, это казалось мне его очередной непонятной уловкой, сбивающей с толка — художник нравился мне, и я считала, что он хороший парень.

— Надо замки поменять, — сказал Даня. — Плохо, что этот козлина у тебя ключи стащил.

— Снова? — вздохнула я, вертя в руках кружку с недопитым чаем.

— Снова. Так спокойней будет.

— Родители будут в восторге.

— Когда они возвращаются с моря?

— Через несколько дней. Мама жалуется, что устала отдыхать, а папа не хочет приезжать назад, — сказала я, встала со стула и подошла к Дане. Заключила в объятия, положив одну руку на шею, а второй цепляясь за футболку на поясе. И тяжело вздохнула.

— Что, девочка? — прошептал он, обхватывая меня за плечи.

— Так бывает, да? Чтобы была такая любовь, которая хуже ненависти? Чтобы была такая одержимость, как у нее?

— Как видишь, — ответил Даня. — Когда-то я думал, что разбираюсь в людях, но… — он замолчал, покачивая меня из стороны в сторону — это успокаивало.

— Я слышала, что ты говорил, когда была на лестнице, — продолжила я и сильнее сжала пальцами ткань его футболки. — Спасибо, что верил в меня, несмотря ни на что. Спасибо, что не ушел.

— А я мог иначе?

Я знала, что не мог.

— Ты думаешь, она вернется? — тихо спросила я, поднимая голову и глядя в ночное небо.

— Надеюсь, что нет, — задумчиво отозвался Даня, играя с моими волосами.

— Она так на тебя смотрела, будто бы ты ее казнил. Собственноручно возвел на эшафот и накинул петлю на шею.

— Нет, Даша, она сама это сделала. — Голос Дани стал жестким. — Я хотел ее ударить. Знаешь, впервые в жизни хотел поднять руку на женщину, — вдруг признался Даня. — Стоял, смотрел на нее и думал, что хочу вмазать. Какого черта, Даш? Нет, какого? Почему она решила, что может играть с людьми? Похищение, наркота — что было бы следующим? Убийство? Каролина заигралась. Решила, что может делать все, что угодно, почувствовав вседозволенность. Но забыла — каждый, кто не падал, обязательно упадет. С Савицким они одного поля ягодки.

— Ну, он хотя бы оказался не таким подлым. Наверное, — отозвалась я.

— Он просто преследовал свои цели. Хотел унизить ее, вот и все. Савицкий ничем не лучше, Даш. Вспомни тот вечер. Просто вспомни.

Я его помнила — до сих пор. И грозу, и всепоглощающий страх, и холод, и привкус крови на губах. Помнила ненормальные блестящие глаза Влада и его голос. Помнила его руки, шарящие по телу.

Пусть сегодняшний поступок будет его компенсацией за тот отвратительный поступок. И пусть мы никогда больше не встретимся — ни с ним, ни с ней.

— Не грусти, зайка, — ласково сказал Даня. — Ведь я с тобой.

Его слова вдруг позволили мне окончательно осознать — все закончилось. Этот невольный ад, на который мы обрекли себя, исчез, оставляя после себя лишь воспоминания.

Он подхватил меня на руки, закружил и, целуя, унес в мою комнату. На мою кровать, над которой горели гирлянды. Где подарил поистине прекрасные часы, еще раз доказав, что он — только мой. А я — только его.

И эта ночь была прекрасной и светлой от огней тех звезд, что горели в наших сердцах.