На полпути, запрет нарушив,

На всю вечность застыла жена,

И до сих пор, сверкая вдалеке,

Стоит она в соленой пустыне.

Позади — котлы, где кипели грехи,

Гром гремел, и сера лилась с небес,

А он — пройдя холм смерти —

Пошел своей дорогой.

А. Э. Хаусман «XXXV, Прочие стихи»

Робин казалось, что ее не было в Лондоне две недели, а не двое суток, которые на самом деле прошли. Хуже всего было то, что вся знакомая нервотрепка вернулась почти сразу после того, как самолет, обдуваемый ураганными ветрами, приземлился. Теперь она поняла, насколько спокойно чувствовала себя на Сарке. Она вернулась в шумный, многолюдный Лондон, где каждый мимо проходящий мужчина мог прятать дома маску гориллы. Она снова, пройдя каждые несколько метров, оглядывалась через плечо и прибегала к уловкам для того, чтобы избавиться от слежки: внезапно переходила дорогу и выходила из вагона метро за секунду до того, как двери закрывались.

Но этот подавляемый и все же не исчезающий страх не стал худшим из ее переживаний. В субботу вечером они поговорили с Мёрфи за ужином в итальянском ресторане. Она повторила, что любит его, сказала, что он ей не чужой, и что она определенно хочет, чтобы они жили вместе. Она старалась не вспоминать о том, как Страйк держал ее за руку, когда они сидели за столом на кухне в «Старой кузнице», и о том, как он поддерживал ее, когда она плакала. Ей нужно было забыть все это. Она съезжается с Мёрфи.

Она переночевала в квартире Мёрфи и оставалась там до воскресенья. Они дважды занимались сексом; он казался гораздо счастливее, чем был в последнее время, и Робин убедила себя, что и она тоже.

К удивлению Робин, поздно вечером в воскресенье друг Тайлера Пауэлла, Уинн Джонс, прислал ей сообщение о своем согласии поговорить с ней вечером по Фейстайму.

― Все в порядке? ― спросил Мёрфи, заметив выражение ее лица, когда она читала сообщение Джонса.

― Да, ― ответила Робин. ― Прислал сообщение человек, с которым я пытаюсь поговорить о Руперте Флитвуде.

Она недоумевала, почему все еще лжет Райану о том, чем именно она занималась, расследуя историю с трупом в серебряной лавке, и подумала, что делает это уже по привычке.

― Слушай, ты не возражаешь, если я позанимаюсь часок в тренажерном зале? ― продолжил Мёрфи.

― Нет, конечно, нет, ― ответила Робин.

Она почувствовала облегчение от перспективы побыть одной и еще больше обрадовалась отсутствию Мёрфи, когда через десять минут после того, как он вышел из квартиры, ей позвонил Страйк.

― Ты можешь говорить? ― произнес он хриплым голосом.

― Да, ― ответила Робин. ― С тобой все в порядке?

Страйк, который лежал без протеза на кровати в своей комнате на мансарде ответил:

― Да, все нормально.

На самом деле у него весь день болел желудок, и он подозревал, что виной всему кебаб, который накануне вечером он купил по дороге домой из «Слепой зоны», потому что не насытился картошкой фри по непомерной цене и тремя кольцами кальмаров. Он проспал допоздна, потом лежал на кровати, пытаясь игнорировать неприятные ощущение в желудочно-кишечном тракте, курил вейп и продолжал искать в интернете мать Джима Тодда, приложив к больному колену пакет со льдом. Вскоре ему нужно было снова надеть протез: в этот вечер он должен был следить за Оглоблей.

― У меня важные новости, ― продолжил он, ― вчера вечером мне позвонил человек, представившийся Рупертом Флитвудом.

― Что?

― Да, именно так. Какое совпадение, сразу после того, как ты удивлялась, что он не выходил на связь. Он назвал мне прозвище, которое, по его словам, использовала для него Десима, признался в краже нефа, но когда я стал выпытывать у него кое-что, известное только ему и Десиме, он завершил разговор.

― О, ― отозвалась Робин.

― У него был низкий голос, бас. Я задал вопрос Десиме по электронной почте о том, такой ли голос у Руперта, хотя, зная ее, она скажет, что звонок, должно быть, был чьим-то розыгрышем. И, похоже, я нашел мать Тодда. Она живет в Харлсдене, так что я собираюсь навестить ее, как только у меня будет время, и узнать, не связывался ли с ней Тодд.

И еще кое-что, ― Страйк надеялся, что скандала после его новости не последует. ― Ким уволилась. Я только что узнал об этом из ее имейла.

― О, ― повторила Робин. Впервые за несколько дней она обрадовалась. — Почему? Что-то случилось или?..

― Да, кое-что случилось, ― Страйк решил, что ему нужно быть честным, даже если это приведет к неприятностям. ― Она была в ужасном состоянии, когда вела слежку: ее бывший отравился газом в своей машине.

― Боже мой!

― А потом его бывшая заявилась к Ким, чтобы устроить разнос. Та пришла в бар, где был я, и плакалась мне, что с ней жестоко поступили, и... Ну, она липла ко мне, положила руку мне на ногу и... — Он вспомнил про нюдсы Ким, но решил не упоминать об этом. ― Я был немного навеселе, послал ее подальше, и она обиделась. Что ж, ― признался Страйк, ― я вел себя довольно оскорбительно. В любом случае, пришло заявление об увольнении в две строки: «Я хочу немедленно расторгнуть свой контракт. Будьте добры, пришлите расчетный лист».

― Хорошо, ― Робин почувствовала себя слегка ошеломленной:

слишком много новостей для одного телефонного звонка. ― Ну что ж… если быть до конца честной… Я рада, что она ушла.

― Слава Богу, ― Страйк слегка расслабился. Его беспокоила реакция на эту новость Робин, он боялся, что она может встревожиться и решить, что у него снова могут возникнуть так называемые «проблемы с женщинами». ― Есть и другие хорошие новости: Уордл подал заявление об увольнении, так что испытывать нехватку сотрудников нам придется недолго.

― Отлично, ― ответила Робин. ― Что ж, а у меня только что произошел прорыв в общении с Уинном Джонсом. Мы договорились пообщаться по Фейстайм через полчаса.

― Он все еще флиртует?

― Не уверена, что можно назвать это флиртом ― слать мне эмодзи с баклажанами, ― ответила Робин.

― Слать тебе что? ― Страйк не понял сказанное. Он никогда в жизни не пользовался эмодзи.

― Я объясню в другой раз, ― сказала Робин. Она еще никогда не обсуждала со Страйком эрегированные пенисы или символы, используемые для их обозначения в интернете, и не собиралась начинать сейчас. ― Я дам тебе знать, как пройдет разговор. Поговорим позже.

Робин приготовила себе кофе и в назначенное время позвонила Уинну Джонсу со своего ноутбука. После нескольких гудков он ответил словами: «Чё как?»

Джонс был тучным юношей с двойным подбородком и почти без шеи. Его очень короткие, уже поредевшие темные волосы не скрывали широкий лоснящийся красный лоб. Один глаз у него был больше другого, что придавало ему неуместный лукавый вид. С такой неухоженной внешностью и в своей клетчатой рубашке он легко сошел бы за фермерского работника из Мэссема, ― некоторые из них были ее знакомыми по школе, не интересовавшимися учебой, потому что у них были фермы, где они уже работали, а некоторые могли их и унаследовать.

Джонс сидел в комнате, которая выглядела как очень тесная и не избалованная порядком гостиная. На кожзаменителе дивана виднелись следы от кошачьих когтей. На низком столике слева от Джонса громоздились смятые пивные банки и коробки из-под еды навынос, а над его головой виднелся краешек мишени для дартс, стена вокруг которой была испещрена дырами. Джонс сжимал в руке банку пива «Карлсберг», и, хотя было всего шесть часов вечера, у него был слегка затуманенный взгляд человека, который выпил уже несколько баночек пива.

― Привет, ― отозвалась Робин. ― Большое спасибо, что согласились поговорить со мной, Уинн.

― Не за что, ― ответил Джонс. Он отвел взгляд и поднял брови, глядя на кого-то или что-то, находящееся вне зоны видимости камеры. У него было хитрое и довольное выражение лица.

― Значит, это она? ― произнес голос за кадром.

― Угу, выглядит неплохо, ― ухмыльнулся Джонс.

― Как я уже объясняла, Уинн, ― Робин сделала вид, что ничего не слышала, ―я хотела бы поговорить с вами о Тайлере, потому что его бабушка думает...

― …что он тот труп, ― сказал Джонс, и Робин услышала хриплый смешок мужчины за кадром. ― Бабуля точно маразматичка. Такой умный лондонский детектив, как ты, должна была это понять, если говорила с ней.

Робин, уроженке Йоркшира, была знакома такая воинственная неприязнь к столице и ее жителям, поэтому она проигнорировала эту ремарку.

― Дилис не верит, что мужчина, который звонил, после исчезновения внука в июле, это Тайлер. Она думает...

― …что это я, ага, ― сказал Джонс, ничуть не смутившись. ― Глупая старая корова. Я сказал ей, что это не так. Лагс велел мне сказать ей, что я и сделал.

― Лагс?

― Так мы называем Тайлера. Лагс. По сути, вы и этот сын Джонни Рокби мне должны заплатить. Я рассказываю вам то, что вы и так должны знать.

Мужчина за кадром рассмеялся.

― Дилис всегда думает, что люди пытаются ее обмануть, ― продолжил Уинн. ― В прошлом году думала, что почтальон стащил ее пенсионную книжку, полоумная старая ведьма. В любом случае, Лагса от нее тошнит. Заставляла его ходить с ней по магазинам и все такое прочее. ― Вы разговаривали с Тайлером с тех пор, как он уехал?

― Да, но потом он разозлился на меня, ― Джонс улыбнулся еще шире, чем обычно.

― Почему разозлился?

― Я назвал его гребаным трусом, вот как.

― Почему вы назвали его трусом?

― Ему надо было просто, черт его возьми, врезать всем тем, кто наговаривал на него из-за этой аварии, ― пояснил Джонс и сделал еще глоток пива. ― Я б так и сделал, если бы обо мне несли всякую хрень. А он, сбежав, выставил себя, как дурак, виноватым.

― Так вы уверены, что Тайлер невиновен?

― Почему ты спрашиваешь меня об этом, если ты на стороне Дилис?

― Я просто пытаюсь выяснить, куда делся Тайлер и не причинил ли ему кто-нибудь вреда, ― объяснила Робин.

― Никто ему не вредил, с ним все в порядке! И он бы никогда ничего не сделал со своей «маздой». Ехать аж в Бирмингем, чтобы возиться там с машиной? Чушь собачья.

― Люди сказали, что машину испортили в Бирмингеме?

― «Люди» этого не говорили. Это кричал гребаный Фабер Уайтхед.

― Отец Хьюго?

― Да. Он нашел кого-то на записях с камер парковки, который якобы что-то сделал с машиной.

― Вот как? Вы в курсе, как выглядел тот человек?

― Там никого не было, ― усмехнулся Джонс. ― Уайтхед не хотел верить, что его долбанутый сын превысил скорость. Навыдумывал диверсию, мать его.

Человек за кадром снова рассмеялся.

― Тайлер был у себя дома в ночь аварии? ― спросила Робин.

― Да, он простудился или что-то в этом роде.

― Его родители были рядом?

― Нет, они к тому времени свалили во Флориду.

― Вы знаете, куда он уехал, Уинн?

Да, ― Джонс ухмыльнулся еще шире. ― Но ты должна сделать так, чтобы я не зря тратил свое время, рассказывая тебе все это.

На заднем плане раздался еще один взрыв смеха.

― Тайлера сейчас нет с вами случайно? ― Робин овладело внезапное подозрение. ― Он слушает, как мы разговариваем?

Робин услышала, как открылась и хлопнула дверь, а затем громкое хихиканье.

― Нет, конечно, нет, ― Джонс улыбнулся еще шире, чем обычно.

― Представьте мне своего друга, который подслушивает наш разговор? ― попросила Робин. Камера сделала головокружительное вращение, когда Джонс повернул телефон и показал молодого человека с кривыми коричневыми зубами, который сидел в продавленном твидовом кресле. Робин предположила, что дверь за ним была той самой, которую кто-то только что захлопнул: либо для комического эффекта, сам парень с кривыми зубами, либо кто-то третий, только что покинувший помещение. Он, ухмыляясь, помахал рукой Робин, и камера телефона снова повернулась к Джонсу.

― Разве вы не хотели бы успокоить Дилис, Уинн? ― обратилась Робин.

― Я сказал ей, что он уехал работать в пабе, и он сказал ей то же самое, и я говорил ей, что это не я ей звоню, ― нетерпеливо сказал Джонс. ― Лагс не хочет, чтобы она знала, где он работает, потому что ему не нужно, чтобы эта глупая старая корова беспокоила его, вот и все, но он сказал ей, что жив, а она все твердит: «Прекрати, Уинн Джонс, я знаю, что это ты»…

Робин решила зайти с другой стороны.

― Вы говорите, Тайлер перестал с вами разговаривать?

― Ну да.

― Когда это было?

― Не могу вспомнить. Незадолго до Рождества примерно.

― Вы уверены, что это действительно Тайлер звонил и писал?

― Конечно, уверен.

― Расскажите мне о Тайлере и Энн-Мари, ― попросила Робин, собираясь вернуться чуть позже к названию паба.

― Тут нечего рассказывать.

― У них были отношения, не так ли?

― Нет, ему нужна была как раз Хлоя Гриффитс.

Молодой человек с плохими зубами снова рассмеялся на заднем плане.

― Хлоя из дома напротив?

Да. Энн-Мари ничего для него не значила, ему было все равно. Ну, ― поправил себя Джонс, ― его волновало, что она мертва, но не потому, что они трахались.

― Разве не Энн-Мэри была девушкой Тайлера? ― уточнила Робин.

― Нет. Они просто были приятелями.

― По моим сведениям, Тайлер был очень расстроен, когда они расстались.

― Кто тебе это сказал, чертов Фабер Уайтхед?

― Я не разговаривала с Уайтхедами, ― напомнила Робин.

― Ему нравилась Хлоя, а не Энн-Мари. Он тащился от Хлои, и она морочила ему голову, и этот дурак думал, что ему что-то перепадет, но, по-моему, он зря тратил время.

― Почему это? ― спросила Робин.

― Она вытрясла из него все, что могла, но так ничего ему и не дала, а потом бросила его к чертовой матери и свалила с другим парнем. Заносчивая, ― добавил Джонс. ― Отличница и все такое. Она не собиралась встречаться с каким-то механиком.

― Что Хлоя вытрясла с Тайлера? ― спросила Робин.

― Он купил ей на день рождения гребаный браслет, весь в цветах, ― сказал Джонс, как будто этот поступок Пауэлла был невероятной глупостью, и Робин вспомнила о серебряном браслете с шармами, спрятанном в ее шкафу, который она до сих пор ни разу не надевала. ― Но он так ничего и не добился от нее в ответ, придурок.

― Тайлер когда-нибудь упоминал о серебре в разговоре с вами по телефону? ― спросила Робин.

― О серебре? ― усмехнулся Джонс. ― Зачем ему говорить о чертовом серебре?

― Я не знаю, поэтому и спрашиваю. Вы можете вспомнить какойнибудь телефонный разговор, в котором Тайлер упоминал серебряное или что-то, что могло бы звучать как «силь...»...

― Может быть, Сильвена, ― сказал Джонс, по-видимому, пораженный внезапной мыслью. ― Сильвена Деланда. ― Кто такой Сильвен Деланд? ― спросила Робин.

― Левый защитник клуба «Вулвз».

― Футболист?

― Ага, ― Джонс снова усмехнулся, явно над отсутствием элементарных знаний у жительницы Лондона.

― Вы помните, что Тайлер говорил с вами о Сильвене Деланде, или просто предполагаете, что это возможно?

― Мы могли бы поговорить о нем, да, ― сказал Джонс. ― Лагс считал его крутым.

― Вам знакома девушка по имени Зита? ― спросила Робин. ― Она жила в Айронбридже примерно в то время, когда Тайлер уехал.

― Нет, я не знаю никакой Зиты, ― сказал Джонс. ― Я живу не в Айронбридже, а в Эптоне.

― Зита сказала мне, что Тайлер подслушал, что она говорила о нем, и угрожал ей.

― Не стал бы его винить в этом, ― с нажимом произнес Джонс. ― Если бы они говорили такое обо мне, я бы, черт возьми, отделал их, независимо от того, девушки это или нет, – добавил он и сделал еще глоток пива.

― Тайлер когда-нибудь брал напрокат какие-нибудь машины в гараже, где он работал?

― Нет, конечно, он этого не делал. А что?

— Зита говорит, что на Уэллси-роуд ее чуть не сбила машина, и она подумала...

― Уэсли-роуд, ― педантично поправил ее Джонс, явно испытывая удовольствие типичного местного жителя, поправляющего невежественного приезжего.

― Так вы знаете Айронбридж? ― спросила Робин.

― Я же учился там в школе. И я иногда приезжаю туда выпить.

― Но вы никогда не сталкивались с Зитой?

― Нет, и если она говорит, что какой-то придурок пытался ее задавить, значит, она лгунья, ищущая хайпа.

― А Рита? ― спросила Робин. ― Вы когда-нибудь слышали, чтобы Тайлер упоминал кого-нибудь с таким именем?

― Зита, Рита. Кто же следующий? Питер?

― Райвита, ― брякнул парень с кривыми зубами, которого не было видно, и оба молодых человека расхохотались.

― Значит, он никогда не говорил о женщине по имени Рита или Реата? ― настаивала Робин.

― Черт возьми, я же только что сказал тебе, что ему нравилась Хлоя Гриффитс, ― нетерпеливо сказал Джонс. ― Так что Зита, Рита и все эти придурки, которые болтали о диверсии, несли чушь, и если они утверждали, что он с ними что-то сделал, они полное дерьмо, ясно? Хотят славы, используя случившееся.

― Уинн, я была бы благодарна, если бы ты сказал мне название паба, где работает Тайлер. Я просто хотела бы заверить Дилис, что он жив, и на этом все закончится.

― Может быть, я назову тебе имя, если ты дашь мне кое-что, ― сказал Джонс, и молодой человек, которого не было видно, фыркнул от смеха.

У Тайлера были еще какие-нибудь друзья, с которыми я могла бы поговорить о том, где он сейчас находится? ― спросила Робин, проигнорировав второй намек Джонса на получение «услуги за услугу».

― Нет, ― ответил Джонс, а затем добавил, ― у него были приятели, но никто не знает его лучше, чем я.

― Уинн, не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне название паба, где он работает?

Джонс сделал большой глоток из банки «Карлсберга», опустошил ее, затем раздавил одной рукой и наклонился за следующей. Робин мельком увидела грязный ковер и переполненную пепельницу.

― Что ты собираешься мне дать? ― спросил Джонс, и после только что совершенных движений его жирное лицо стало еще краснее. Он положил смартфон на колени, и Робин увидела пожелтевший от никотина потолок и донышко банки, которую Джонс открывал, прежде чем его лицо снова появилось на экране.

― Разве вы не хотите успокоить Дилис? ― спросила Робин.

― Эта старая корова поливает меня грязью, и мне насрать на ее спокойствие, ― парировал Джонс. ― Вот что я тебе скажу...

Друг Джонса начал смеяться еще громче, чем когда-либо, хотя кульминационный момент еще не был озвучен. Робин подумала, что знает, что за этим последует; это стало ясно сразу после того первого пускающего слюни эмодзи. Джонс либо не знал, где находится Пауэлл, либо пообещал своему другу сохранить его секреты. Он был грубым и инфантильным, и в его представлении женщина, которую он вряд ли когда-нибудь встретит, пригодилась бы только для того, чтобы развлечь его самого и его приятелей.

― Покажи нам свои сиськи, и я скажу тебе...

Робин завершила звонок. Она откинулась на спинку стула и потерла усталые глаза. Она не могла отделаться от мысли, что дружба Пауэлла с грубияном Джонсом, в принципе, добавляла черты к его образу, уже составленному Хлоей и Зитой, а не тому, который рисовали Дилис и Гриффитс. открыв глаза, Робин снова заглянула в свой блокнот.

По какой-то причине у нее возникло крошечное, ноющее сомнение, но она не знала, почему. Неужели она прямо сейчас что-то упустила, не смогла установить какую-то важную связь? Она перечитала свои записи, но не смогла найти ничего очевидного, поэтому попыталась вспомнить все, что сказал Джонс, за исключением тех фрагментов, которые показались ей достаточно важными, чтобы их записать. «Дилис думает, что Джонс притворяется Тайлером. Браслет для Хлои. Зита, Рита, кто следующий, Питер? Эптон. Уэсли-роуд».

Робин услышала, как открылась и закрылась дверь квартиры: это вернулся Мёрфи. Он вошел в комнату через несколько секунд, роясь в своей спортивной сумке.

― О, черт возьми, я забыл свой телефон в гребаном спортзале.

― Держи, ― Робин протянула ему свой. Мёрфи позвонил на собственный мобильный и после короткого разговора повесил трубку.

― Он у них на стойке регистрации. Может, мне купить карри на обратном пути?

― Это было бы здорово, ― Робин зевнула.

Мёрфи снова ушел. Робин сидела и думала о Тайлере Пауэлле, которого она так и не нашла ни в одной социальной сети. Вернувшись к своему ноутбуку, она открыла Твиттер и Инстаграм и начала искать варианты имен «Лагс» и «Пауэлл».

Через двадцать минут она нашла аккаунт в Инстаграме, который, как ей показалось, мог принадлежать Тайлеру: МашиныЛагса. В нем не было ничего, кроме фотографий старинных машин, перемежающихся фотографиями двигателей, над которыми работал человек, разместивший публикацию. У аккаунта было немного подписчиков, но две вещи заставили Робин заподозрить, что это Пауэлл: не было никаких новых постов с мая прошлого года, когда Пауэлл покинул окутанный тайнами и подозрениями Айронбридж, а под фотографией автомобиля «Остин-Хили Марк III» 1965 года выпуска кто-то написал: «Кончай постить машины так, будто мы не знаем, что ты сделал». Однако, аккаунт в Инстаграме ничего не мог рассказать о текущем местонахождении Пауэлла.

Робин закрыла браузер, потянулась и встала на ноги.

Мёрфи оставил дома свою спортивную сумку, из которой вытекла лужица прозрачной жидкости. Очевидно, он недостаточно надежно закрыл крышку на бутылке с водой. Робин открыла сумку и обнаружила кучу влажной спортивной одежды. Конечно же, в бутылке воды почти не осталось, а крышка не была плотно завинчена.

Слабый запах от жидкости заставил Робин понюхать свои пальцы. Не в силах поверить своему обонянию, Робин сунула указательный палец в рот.

Все еще сидя на корточках, ощущая алкоголь во рту, она снова ощутила ту ледяную волну потрясения, которую испытала, обнаружив бриллиантовую серьгу, выпавшую из постельного белья в том доме в Дептфорде, в день, когда она навсегда рассталась с Мэтью. Она вспомнила о том, что в последнее время Мёрфи стал чаще заниматься в зале и уходить на пробежки, что, как ей казалось, шло ему на пользу. Она вспомнила канун Рождества, когда подумала, что, если бы не была уверена в обратном, он был пьяным, как и ее братья. Она вспомнила ночь их самой страшной ссоры.

С непроницаемым лицом она принесла кухонные бумажные полотенца и вытерла всю жидкость с пола, затем поставила бутылку с компрометирующими остатками жидкости на кофейный столик. Она постояла еще с минуту, глядя на емкость, затем направилась на кухню, где методично обыскала шкафы, но не обнаружила там ничего из спиртного.

Небо за окном было темным; она не заметила, как наступила ночь. Она направилась в спальню и открыла шкаф с одеждой Мёрфи. Вероятно, ее парень обыскивал чужую мебель и выдвигал ящики как профессионал, но частным детективам редко доводилось рыться в личных вещах подозреваемых.

Робин пришлось встать на цыпочки, чтобы достать до верхней полки. За стопкой футболок, небольшой коробкой с иностранной валютой и старыми проводами для зарядки лежала сумка из мешковины, которая звякнула, когда она дотронулась до нее. Она потянула ее к себе, уже зная, что сейчас увидит.

Внутри было шесть бутылок водки, одна из них почти пустая.