Она считала: ложь — когда во зле,

Когда лишь вред таится в каждом слове;

Но здесь добро жило в самой основе,

Как свет в душе и утро на земле.

Роберт Браунинг

«Помпилия»

— Тебе нужно остановиться, — повторил мужчина из-под маски. — Ясно? Не лезь в это. Тогда ты не пострадаешь. Остановись.

Прежде чем Робин успела что-либо сказать или сделать, он бросил кинжал к ее ногам, развернулся и пустился бежать.

Илса все еще кричала что-то в телефон. Ошеломленная и до конца не понимающая, что произошло, Робин уставилась на лежащий на асфальте кинжал, затем присела, чтобы рассмотреть его.

— ТЫ ТАМ? РОБИН!

— Да, — ответила Робин, снова поднося телефон к уху. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Я здесь. Все в порядке. Он убежал.

— БОЖЕ МОЙ, РОБИН!

— Все нормально, я в порядке. Он мне ничего не сделал...

— У вас все хорошо? — произнес мужчина в тапочках, только что вышедший из ближайшего дома. — Я услышал крик.

— Да, — чтобы ответить ему, Робин опустила телефон, пока Илса продолжала что-то бормотать. — Да, спасибо, все хорошо. За мной шел мужчина, но он скрылся.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

Это был пожилой мужчина, и когда он приблизился к уличному фонарю, она разглядела на его лице беспокойство.

— Да, правда, все хорошо, но спасибо… большое вам спасибо, что вышли.

Мужчина вернулся в дом. Робин снова поднесла телефон к уху.

— Все в порядке, Илса, он просто бросил в меня нож.

— Что?

— Знаю, — сказала Робин, странным образом почерпнув силы из паники Илсы. — Просто какой-то бандит.

— Он бросил в тебя нож?

— Да, — ответила Робин, глядя на лежащий на земле кинжал. Двадцатисантиметровое лезвие выглядело тупым. У ножа была черная рукоять и латунная гарда, на которой был выгравирован знакомый символ. Робин достала из кармана перчатки, надела их, зажав телефон между ухом и плечом, и подняла кинжал. Илса продолжала что-то говорить.

— Прости, что? — выпрямившись, сказала Робин, взвешивая кинжал в руке. Он был сорок сантиметров в длину, увесистый и явно церемониальный, а не настоящий боевой. И все же им можно было неплохо оглушить.

— Я сказала — вызывай полицию!

— Сомневаюсь, что его поймают, — Робин рассматривала изображение циркуля и угольника на рукояти. — Темно, и он был в маске. Камер нет… к тому же, я не ранена. Он просто хотел меня напугать.

— Да это вряд ли можно назвать…

— Откуда он за мной шел? — проговорила Робин, обращаясь скорее к себе, чем к Илсе.

— Робин, ты меня до смерти пугаешь…

— Со мной все в порядке, я в норме… теперь мне только нужно придумать, как спрятать этот кинжал, чтобы меня не арестовали в метро.

Телефон Робин снова начал звонить.

— Илса, извини, это мама, я должна ответить.

— Но…

— Я тебе перезвоню.

Впереди из темноты появился мужчина, выгуливающий собаку. Робин сунула масонский кинжал под пальто, затянула пояс, чтобы он не выпал, и ответила на звонок матери.

— Привет, мам.

— О, Робин, какой кошмар, — Линда явно плакала.

— Что случилось? — встревоженно спросила Робин. — Мартин только что чуть не ударил доктора… — Что?

— Оказывается, у Кармен узкий таз...

— Что это?

— Ребенку сложнее было пройти через него. Врачи думают, что именно поэтому он получил травму при родах. Если бы он был доношенным, ей бы, вероятно, сделали кесарево сечение... Мартин винит врачей в том, что те не поняли этого раньше и не приняли меры. Она рожала девятнадцать часов, а теперь Мартина выпроводили из больницы...

Робин шла дальше, слушая, как мать рыдает в трубку, и не могла придумать ничего лучше, чем спросить:

— А где папа?

— Он пошел за Мартином, пытается его успокоить...

— Мам, мне так жаль, — сказала Робин. — Если бы я могла чем-то помочь...

— О, господи, подожди, Стивен только что приехал... — голос Линды стал приглушенным. — Это Робин, Стивен, я ей как раз рассказываю... Я тут, — снова сказала Линда в трубку.

— Но что с ребенком? Ты сказала, у него не двигается рука.

— Говорят, повреждены нервы, какой-то паралич... нужно провести обследование. Может пройти само, если дело в этом, но врачи, похоже, обеспокоены...

— Мам, я... — но Робин не могла найти слов в утешение. — Пожалуйста... передай мои сердечные поздравления Кармен, и скажи, что мне не терпится познакомиться с... ему уже дали имя?

— Хотят назвать его Дирком, — сказала Линда. — Мне все равно... Лишь бы с ним все было хорошо... а ты в порядке? — добавила Линда, явно решив, что должна удостовериться в этом.

— Я? — Робин остановилась, чтобы затянуть потуже пояс, так как кинжал начал сползать. — У меня все отлично. Не беспокойся обо мне.

Теперь, находясь в состоянии повышенной бдительности, Робин поспешила домой, постоянно оглядываясь через плечо. Оказавшись в своей квартире, она положила кинжал с выгравированными на нем циркулем и угольником в новый пакет для заморозки, а затем спрятала его в ящик с носками, рядом с маленькой фигуркой резиновой гориллы, которую ей сунули в руку в «Харродсе».

Был ли это тот же мужчина? Неужели она — поневоле пришла мысль — только что встретилась лицом к лицу с Озом?

Перед тем, как задернуть шторы в гостиной, она выглянула на улицу, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Она сказала себе, что в действиях ее преследователя было нечто комичное: он бросил в нее кинжал, и это было до смешного нелепо, так поступил бы ребенок. Но маска гориллы встревожила ее куда сильнее, чем нож. В этом было что-то мерзкое, личное, призванное пробудить первобытный страх. За двадцать минут после возвращения домой, она трижды подходила к входной двери, проверяя, что заперла ее и включила сигнализацию.

Чем больше Робин об этом думала, тем сильнее убеждалась, что этот человек, скорее всего, следил за ней от самого ее дома, сел вместе с ней в автобус, а потом прятался на территории промышленного района. И теперь, вспоминая, она поняла, что мужчина в бандане, который слонялся там, был в такой же темно-зеленой куртке, как и тот, кто был в маске гориллы. Он притворялся обычным работником, ходившим между складами, выжидая момент, чтобы напугать ее своей маской и кинжалом и передать послание. Это было унизительно: она, прошедшая подготовку по наблюдению и контрнаблюдению, должна была заметить его раньше. Она знала все уловки, потому что сама ими пользовалась: снять или надеть куртку, незаметно изменить внешность, скрыть лицо, постоянно менять положение. К тому же у него не очень-то и получалось: она еще раньше заметила, как он наблюдал за ней.

Конечно, она прекрасно понимала, почему была так невнимательна. Почувствовав облегчение от того, что осталась одна и ей не нужно притворяться веселой перед Мёрфи, она снова погрузилась в размышления о Страйке и Бижу Уоткинс, а потом ее отвлекло присутствие Киары Портер на съемках.

Нервничая и злясь на себя, Робин, несмотря на то, что почти ничего не ела весь день, откусила от сэндвича, который приготовила себе, всего два кусочка, а остальное выбросила в мусорное ведро. Она подумала, не позвонить ли своему парню, но отказалась от этой идеи, все еще сердясь на него за то, как он с ней разговаривал. К тому же, она не могла рассказать ему о человеке с кинжалом: он бы слишком остро отреагировал, а последнее, что ей сейчас было нужно, — это его беспокойство или новые уговоры бросить расследование дела о хранилище.

Нет, единственный человек, которому она могла рассказать — единственный, кому должна была рассказать — это Страйк. Она снова взяла в руки телефон, подумывая, не позвонить ли ему сейчас, но решила отложить разговор до завтра, когда они будут в Айронбридже.

Сосед сверху, вероятно, куда-то ушел, потому что с потолка не гремела музыка. Это было к лучшему: Робин могла услышать шаги на лестнице и заранее узнать, что кто-то пытается проникнуть к ней в квартиру. Она пошла набрать себе ванну. Дважды она поспешно закрывала краны, уверенная, что услышала какой-то звук за входной дверью.

«Никто не собирается вламываться. Успокойся, ради бога».

Она погрузилась в ванну, собираясь насладиться теплом воды и расслабиться. Ей нужно было выспаться: в пять утра предстояло взять напрокат машину, на которой она поедет в Айронбридж, чтобы поговорить с бабушкой Тайлера Пауэлла.

Перед ее мысленным взором всплыла маска гориллы, зрачки под которой блестели в свете уличных фонарей. Он был третьим мужчиной, который напал на нее из темноты: она помнила, как руки душили ее на лестничном пролете, визг тревожной кнопки, нож, рассекающий ее плоть…

Шарлотта Кэмпбелл размахивает ножом на яхте; «из-за него Шарлотта мертва»; недоношенный ребенок с поврежденной рукой; «шансы на успешные роды с ЭКО около пятидесяти пяти процентов»; ящик на ферме Чапмена; «ты не представляешь, каково это — до смерти переживать за свою дочь»; браслет, кинжал и резиновая горилла, спрятанные от мужчины, с которым она собиралась жить вместе; «когда ты начинаешь подрывать гребаное полицейское расследование… Мы просто пытаемся найти Руперта Флитвуда… Я очень расстроена, что нам не достался этот дом… Я? У меня все отлично. Не беспокойся обо мне…»

Она не могла рассказать правду тем, кто, казалось бы, любит ее, потому что они не хотели знать правду. Они предпочитали, чтобы правдой была ее ложь.

Ванна не помогала. Шарлотта Кэмпбелл истекла кровью в такой же ванне…

Робин вылезла и выдернула пробку, словно с водой могла смыть свои мрачные мысли, вытерлась и надела пижаму. Впервые с тех пор, как она переехала в эту квартиру, она пожалела, что живет одна, и она тут же вспомнила ночь, когда Страйк остался у нее, как он храпел на раскладном диване, и этот звук казался ей таким успокаивающим, потому что их офис только что был разрушен взрывом…

Почему она думала о Страйке, а не о Мёрфи? Она включила телевизор, но почти сразу же выключила его. Ей нужно было слышать шаги.

«Ты гребаная подневольная пони. Тебя тащат в темноте, как какое-то тупое животное».

«Не лезь в это. Тогда ты не пострадаешь. Остановись!»