...Я потеряла его, потому что он не приходит,

И я тупо сижу на месте… О Небеса,

Эта безумная апатия хуже, чем тоска,

любым способом пусть хоть кто-то это прекратит!

Роберт Браунинг

Пьеса «Пятно на гербе»

Пятый сборник серии «Колокола и гранаты»

Дом, к которому подъехал Страйк, совсем не соответствовал его ожиданиям. Деламор-Лодж мало походил на загородное поместье, это было маленькое обветшалое здание из темного камня, напоминавшее заброшенную часовню в диком саду, за которым годами никто не ухаживал. Пока Страйк парковался, он заметил, что в одном из окон в готическом стиле несколько стекол треснули, и, судя по всему, были затянуты изнутри черным мусорным пакетом. На крыше отсутствовало несколько черепиц. Под проливным дождем, на фоне мрачного ноябрьского неба, Деламор Лодж выглядел так, что, по мнению соседских детишек, там могла бы жить ведьма.

Осторожно ступая на свой протез, потому что влажные опавшие листья с окрестных голых деревьев образовали скользкий ковер на неровной дорожке, Страйк подошел к дубовой входной двери и постучал. Дверь открылась через несколько секунд.

Страйк представлял Десиму Маллинс как ухоженную блондинку в элегантном твидовом костюме, и ее реальный образ максимально не соответствовал его ожиданиям. Он увидел перед собой бледную, приземистую женщину с седеющими у корней длинными растрепанными каштановыми волосами, которые, казалось, довольно давно не стригли. Она была одета в черные спортивные штаны и теплое черное шерстяное пончо. В сочетании с запущенным садом и ветхим домом ее наряд заставил Страйка задуматься — не столкнулся ли он с эксцентричной представительницей высшего общества, которая оставила светскую жизнь, чтобы писать плохие картины или лепить кривые горшки. Это был тот тип людей, который он находил наименее привлекательным.

— Мисс Маллинс?

— Да. Вы — Корморан?

— Это я, — Страйк отметил про себя, что она правильно произнесла его имя. Большинство людей называло его «Кэмерон».

— Можно взглянуть на ваши документы?

Страйк испытывал раздражение, стоя под проливным дождем и пытаясь нащупать в кармане водительские права — ну не бродягаграбитель же к ней заявился на «БМВ» аккурат к приезду детектива, которого она сама же пригласила в Кент! Как только он продемонстрировал документ, женщина отошла в сторону и впустила его в тесный коридор, в котором было на удивление много подставок для зонтов и полок для обуви, словно каждый предыдущий владелец привозил свою, а старую не выбрасывал. Страйк, видевший слишком много убогого жилья в детстве, был непримирим к неопрятности и грязи в домах у тех, кто имел возможность это исправить, и его негативное впечатление от этой неряшливой женщины из высшего общества только усиливалось. Возможно, это отразилось на его лице, потому что Десима сказала:

— Этот дом принадлежал моей двоюродной бабушке. Еще несколько месяцев назад здесь жили арендаторы, которые совсем его запустили. Я собираюсь привести его в порядок и продать.

Однако признаков ремонта или обновления интерьера не наблюдалось. Обои в прихожей были местами порваны, в одном из подвесных светильников не хватало лампочки.

Страйк последовал за Десимой в тесную кухню со старомодной плитой и потертыми каменными плитами на полу, которые, казалось, были уложены сотни лет назад. Вокруг деревянного стола стояли разные, не сочетающиеся между собой стулья. Возможно, подумал Страйк, глядя на лежавшую на столе красную кожаную тетрадь, хозяйка дома была начинающей поэтессой. По его мнению, это было еще более презренное занятие, чем гончарство.

— Прежде чем мы начнем, — Десима повернулась и посмотрела на Страйка, — мне нужно, чтобы вы пообещали мне кое-что.

— Хорошо, — сказал Страйк.

Свет старомодной лампы, свисающей сверху, не добавлял красоты ее круглому, довольно плоскому лицу. Если бы она больше ухаживала за собой, то могла бы выглядеть довольно мило, но в целом она казалась пренебрегающей собственной внешностью женщиной. Она не пыталась скрыть фиолетовые круги под глазами или следы серьезного обострения розацеа на носу и щеках.

— Вы соблюдаете конфиденциальность по отношению к клиентам, не так ли?

У нас есть типовой контракт, — ответил Страйк, не совсем понимая, что от него хотят.

— Да, я знаю, что предполагается заключение контракта, но я не об этом. Я не хочу, чтобы кто-либо знал, где я живу.

— Не понимаю, зачем мне…

— Мне нужно обещание, что вы никому не скажете, где я.

— Хорошо, — повторил Страйк. Он подозревал, что еще немного, и Десима Маллинс начала бы кричать или — в свете последних десяти дней для него это было бы еще неприятнее — плакать.

— Ну хорошо, — сказала она. — Хотите кофе?

— Было бы здорово, спасибо.

— Можете присесть.

Она подошла к плите, на которой стоял оловянный чайник.

Стул заскрипел под весом Страйка, дождь барабанил по неразбитым окнам, а черный мусорный пакет, приклеенный скотчем к треснувшим стеклам, шелестел на ветру. Кроме них, в доме, казалось, никого не было. Страйк заметил на пончо Десимы несколько пятен, словно она носила его несколько дней подряд. Волосы на ее затылке тоже были местами спутаны.

Наблюдая за тем, с каким трудом она заваривает кофе, открывая и закрывая шкафчики, словно забывая, где что лежит, и бормоча себе под нос, Страйк снова изменил свое мнение о ней. Три категории людей он необычайно хорошо умел распознавать по краткому знакомству: лжецы, наркозависимые и психически больные. У него было предчувствие, что Десима Маллинс, возможно, относится к третьей категории, и это могло объяснить ее неопрятный вид, но не увеличивало его желания взяться за ее дело.

Наконец она поставила на стол две чашки кофе и кувшин с молоком, потом, без видимой причины, очень медленно села, словно боялась получить травму, если слишком резко сядет на стул.

— Что ж, — Страйк достал блокнот и ручку, как никогда желая поскорее закончить эту беседу, — вы сказали по телефону, что хотите, чтобы что-то было доказано, так или иначе?

— Да, но сначала мне нужно кое-что сказать.

— Хорошо, — произнес Страйк в третий раз и постарался выглядеть внимательным.

— Я обратилась к вам, потому что знаю, что вы лучший, — начала Десима Маллинс, — но я сомневалась, стоит ли нанимать вас, потому что у нас есть общие знакомые.

— Вот как?

Да. Мой брат — Валентин Лонгкастер. Я знаю, что вы друг другу не особенно нравитесь.

Эта информация так удивила Страйка, что он на время лишился дара речи. Валентин, с которым он встречался редко и всегда с неохотой в определенный период своей жизни, был привлекательным экстравагантно одетым мужчиной с вьющимися волосами, работавшим стилистом для разных стильных глянцевых журналов. Он также был одним из ближайших друзей покойной Шарлотты Кэмпбелл, бывшей невесты Страйка, которая покончила с собой несколько месяцев назад.

— Значит, «Маллинс» — это?..

— Это фамилия мужа. В двадцать лет я вышла замуж.

— Ага, понятно, — сказал Страйк.

Может ли она говорить правду? Он не припоминал, чтобы Валентин рассказывал о своей сестре, но Страйк всегда как можно меньше внимания обращал на то, что говорил Валентин. Страйк редко встречал парочку менее похожих на брата и сестру людей, если, конечно, это было правдой, хотя молчание Валентина частично могло подтвердить историю Десимы: вполне в его характере было скрывать эту приземистую, неряшливо выглядящую женщину, так как для него внешность и стиль имели большое значение.

— Особенно важно, чтобы вы не говорили Валентину, где я, или — или что-то еще, о чем я могу попросить вас молчать, — сказала Десима.

— Хорошо, — в четвертый раз повторил Страйк.

— И вы знаете Сашу Легарда, верно?

Чувствуя теперь, будто по некому дьявольскому замыслу его весь день будут бить по самым уязвимым местам, поскольку Саша был единоутробным братом Шарлотты, Страйк сказал:

— Он тоже ваш родственник?

— Нет, — ответила Десима, — но он замешан в… в том деле, которое я хочу попросить вас расследовать. Правда, я почти не знала Шарлотту Кэмпбелл, мы встречались пару раз.

Некоторые могли счесть ее бесцветный тон бесчувственным, учитывая недавнюю смерть Шарлотты в залитой кровью ванне, но так как Страйк был более чем рад избежать пошлых вопросов или показной жалости, он сказал:

— Ладно, тогда расскажите, о чем именно вы хотите меня попросить?

— Мне нужно, чтобы вы выяснили личность одного умершего человека, — сказала Десима, глядя на него со смесью настороженности и вызова.

— Умершего? — повторил Страйк.

Да. Вы, наверное, читали об этом в газетах. Я о мужчине, тело которого нашли в хранилище серебряной лавки в июне.

Пять месяцев назад Страйк был почти полностью сосредоточен на сложном деле, которое расследовало агентство, и у него практически не было времени ни на что другое, но он помнил об этой новости, которая вызвала кратковременное, но бурное внимание со стороны средств массовой информации.

— Понятно, — сказал он. — Если это то, о чем я думаю, — Бог знает, зачем он так сказал, вряд ли много мужчин находят мертвыми в хранилищах ювелирных лавок Лондона? — полиция ведь довольно быстро его опознала?

— Нет, не опознала, — произнесла Десима тоном, не терпящим возражений.

— Я думал, — начал Страйк, хотя на самом деле он имел в виду «как я точно помню», — что он оказался ранее осужденным вором?

— Нет, — покачала головой Десима, — это не он. Определенно нет.

— Я вполне уверен, что читал именно это, — Страйк вынул телефон из кармана. Теперь он надеялся выбраться отсюда максимум через десять минут, потому что она давала железное основание, чтобы отказаться от дела, которое ему определенно не хотелось брать. — Вот, взгляните, — сказал Страйк после того, как ввел пару слов в Гугл. — «…мертвый мужчина, который на время своей двухнедельной работы в серебряной лавке «Рамзи» выдавал себя за торгового представителя Уильяма Райта, теперь опознан как ранее осужденный за вооруженное ограбление двадцативосьмилетний Джейсон Ноулз из Харинги[2]».

— Это было неточно, — настаивала Десима. — Я знаю одного полицейского, и он рассказал мне об этом.

— Какого именно полицейского? — спросил Страйк, имея опыт общения с теми, кто выдумывает связи с полицией, чтобы обосновать свои сумасшедшие теории.

— Сэр Дэниел Гейл, комиссар в отставке. Его дочь работает у меня. Я спросила у нее, можно ли поговорить с сэром Дэниелом, он пообщался с несколькими людьми и сказал мне, что полиция так и не получила подтверждения совпадения ДНК. Они так и не доказали, что это действительно был тот самый Ноулз, сомнения остались.

— А почему вас интересует, кем был этот человек? — спросил Страйк.

— Мне просто нужно знать, — тихо сказала Десима. Ее голос дрожал. — Мне нужно это.

Страйк сделал глоток кофе, чтобы дать себе время подумать. Он снова вспомнил странные детали дела о трупе в хранилище. Тело было обнажено и сильно искалечено, что вызвало большой интерес прессы, пока не выяснилось, что жертвой оказался жестокий преступник, после чего сочувствие и интерес общественности значительно уменьшились. По сообщениям прессы, при предыдущем ограблении строительной компании Ноулз так сильно избил кассира, что у нее диагностировали трещину в черепе и посттравматические припадки. В целом, все пришли к выводу, что, каким бы ужасным ни был его конец, Джейсон Ноулз, вероятно, это заслужил.

— Вы беспокоитесь, что этот человек был вашим знакомым? — спросил Страйк.

— Да. Я думаю... нет, — вдруг с жаром заговорила Десима, в глазах у нее появились слезы, — я знаю, что это был он, и... мне нужны доказательства, потому что... мне нужны доказательства. Мне просто нужен кто-то, кто это докажет.

— О ком именно?..

— Он был очень близким для меня человеком, и он идеально соответствует описанию тела. Все сходится: серебро, у-убийство, и он исчез в то же время — это был он. Я знаю, что это он.

Одинокий дом, плачущая женщина: Страйк почувствовал, будто его снова окунули в атмосферу, которую он оставил в Корнуолле, но с гораздо более странным подтекстом. Не зная, что еще сделать, он открыл свой блокнот.

— Хорошо, в чем сходства между телом и человеком, которого вы знаете?

— Я все записала, — сразу же отозвалась Десима, дотянулась до красной тетради, которая оказалась еженедельником, и пролистала его до самого конца. Там Страйк увидел несколько плотно исписанных страниц. — Моему другу было двадцать шесть лет — в газетах писали, что тело принадлежало мужчине в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти. Уильям Райт был левшой, как и мой друг. Группа крови убитого — вторая положительная — это совпадает. Рост около 171—174 сантиметров — совпадает. Райт устроился на работу девятнадцатого мая — в этот день я его не видела. Райт переехал в съемную комнату двадцать первого мая — это тоже сходится, потому что мой друг собирался переехать из своего дома в те выходные. Я хотела, чтобы он перевез все свои вещи ко мне, но он не захотел. Я не понимала, куда он все подевал. Наверное, в эту съемную комнату.

Не сумев подобрать более тактичный способ задать следующий вопрос, Страйк спросил:

— Зачем ваш друг сменил имя и пошел работать в эту лавку?

— Потому что... это сложно объяснить.

— Вы сообщали о его исчезновении?

— Да, конечно, но полиция отказывается помогать, они просто приняли слова его тети за правду...

Она замолчала, затем ее голос стал выше.

— Слушайте, я знаю, что это был он, я знаю, ясно?

У Страйка, Робин и их сотрудников было кодовое слово для людей, которые все чаще писали и звонили в их офис по мере того, как агентство становилось более известным, отчаянно пытаясь рассказать детективам, что за ними шпионят бытовые приборы, что в Вестминстере действует сатанинский культ, или что они связаны с известными людьми, которые по непонятным причинам не отвечают взаимностью из-за злых сил — «Гейтсхед». Отличительными признаками Гейтсхеда были иррациональная вера, отрицание здравого смысла и неспособность допустить альтернативные объяснения своих проблем. Женщина напротив Страйка демонстрировала классический набор симптомов.

— Вы сказали, что дочь сэра Дэниела Гейла работает у вас, — Страйк попытался разобраться в проблеме, потянув за другой конец нити. — Кем именно?..

— У меня ресторан, — ответила Десима. — «Счастливая морковка», на Слоун-стрит. Она у меня метрдотель.

Страйк знал этот ресторан, который, несмотря на название, был не веганским кафе, а очень дорогим заведением с хорошими отзывами, использующим органические продукты, где он недавно следил за неверным пилотом коммерческой авиации и его любовницей. Если Десима не врет о родстве с Валентином, значит, она из обеспеченной семьи: Лонгкастеры были очень богаты, и отец Десимы и Валентина, которого Страйк никогда не встречал, но о котором знал больше, чем хотел бы, владел одним из самых дорогих частных клубов в Лондоне. Попробовав еще один подход, он спросил:

— Насколько хорошо вы знали человека, которого считаете убитым в хранилище?

— Очень хорошо, — сказала Десима. — Я...

К изумлению Страйка, что-то зашевелилось под пончо Десимы, словно ее грудь зажила собственной жизнью. Затем Страйк вздрогнул от оглушительного визга, прокатившегося по кухне.

— О, Боже! — в панике вскрикнула Десима, вскочив на ноги. — Я надеялась, что он будет спать...

Теперь она пыталась освободиться от пончо, из-за чего ее тонкие волосы встали дыбом от статического электричества, и из-под одежды показался очень маленький ребенок, пристегнутый к ней флисовым слингом[3].

— Вы не должны никому говорить о нем! — взволнованно сказала Десима Страйку, перекрывая крики ребенка. — Вы никому не должны говорить, что у меня есть ребенок!

Обеспокоенное выражение на лице Страйка, кажется, вызвало еще большую панику у Десимы.

— Он мой! Я могу показать свидетельство о рождении! Я родила его три недели назад! Никто не знает о нем, и вы не должны никому говорить!

Страйк подумал, как вовремя у Робин заболело горло, пока Десима изо всех сил пыталась освободиться от крепления, сковывающего кричащего ребенка. В конце концов, и в основном потому, что он хотел прекратить этот шум, он помог ей, успешно расстегнув застежку, в которой застряла часть пончо.

— Спасибо… думаю, он голоден, я его кормлю грудью...

— Я оставлю вас, — быстро сказал Страйк, который был более чем рад посидеть в своей машине, если это требовалось, чтобы не смотреть.

— Нет, я… если вы просто отвернетесь...

Он охотно повернулся к окну, не закрытому мусорным пакетом.

Крики ребенка стихли; Страйк услышал скрип ножек стула и тихий вздох боли от Десимы. Он старался не представлять, что происходит за его спиной, и надеялся, что она не из тех женщин, которые без стеснения обнажают грудь перед незнакомцами. Наконец, спустя время, показавшееся намного дольше пары минут, она сказала дрожащим голосом:

— Все в порядке, можете поворачиваться.

Десима снова надела пончо, скрыв ребенка. Когда Страйк сел обратно, она дрожащим голосом попросила:

— Пожалуйста, не говорите никому, что у меня есть ребенок! Никто не знает, кроме сотрудников больницы!

Пока Страйк думал, что она живет здесь одна, он был готов хранить ее тайны, несмотря на подозрение, что она не в совсем здорова психически. Она не подавала признаков склонности к самоубийству, и у нее была семья; если она хотела скрываться в своем унылом наследственном доме, это не его дело. Но он не хотел быть единственным человеком, знающим о существовании этого ребенка вне больницы.

— Разве у вас нет... — он пытался вспомнить, на ком лежит ответственность за поддержку женщин после родов, — патронажной медсестры или кого-то подобного?

— Мне она не нужна. Вы никому не должны рассказывать о Леоне[4]. Мне нужна гарантия...

Страйк, который был почти уверен, что она только что назвала сына «Леон», что не укрепляло его доверие к ее психическому состоянию, спросил:

— Почему вы не хотите, чтобы кто-то знал, что у вас есть ребенок?

Десима разрыдалась. Когда стало ясно, что она не скоро успокоится, Страйк оглянулся в поисках рулона бумажных полотенец, не увидел их, встал и, прихрамывая, пошел искать туалетную бумагу.

В небольшой ванной комнате возле холла имелся старомодный бачок с цепным приводом и паутина мертвого паука на подоконнике. Он снял весь рулон с держателя, вернулся на кухню и поставил его перед плачущей Десимой, которая, рыдая, благодарила его и одной рукой нащупывала несколько листов. Страйк сел обратно перед своим открытым блокнотом.

— Этот человек, которого вы считаете убитым в хранилище, — отец вашего ребенка? — спросил Страйк.

Десима начала плакать еще сильнее, прижимая туалетную бумагу к глазам. Страйк воспринял это как «да».

— Он меня не оставил!

Она уже сказала, что ее «другу» было 26, а самой Десиме, по мнению Страйка, около сорока. Мать Страйка вышла замуж за мужчину, который был на семнадцать лет младше ее, и от рук которого, как считал Страйк (хотя присяжные с этим не согласились), она и умерла. Джефф Уиттакер женился на Леде Страйк ради денег, которые, как он считал, у нее были, и пришел в бешенство, узнав, что ему до них не добраться. Поэтому Корморан Страйк не был благосклонен к молодым мужчинам, которые связывались с богатыми зрелыми женщинами.

— Все говорят, что он меня бросил! — рыдала Десима. — Валентин с самого начала вел себя мерзко по отношению ко мне и Рупу — он даже сказал: «смотри не залети от него». Он правда так сказал! А я уже была беременна! Он радовался, когда Руп исчез! А мой отец говорил, что Руп хотел только моих денег — это неправда! Когда мы встретились, все произошло мгновенно, ничего подобного я никогда раньше не чувствовала — будто я всегда его знала, и Руп чувствовал то же, он так говорил — между нами была невероятная связь! Будто мы узнали друг друга, словно знали друг друга, — Страйк подумал: только не говори «в прошлой жизни», — в прошлой жизни!

— Его зовут Руперт, верно? — Страйк вновь взял ручку.

— Да… Руперт Флитвуд, — она попыталась прийти в себя, сделав несколько глотков кофе, и продолжила: — Руперт Питер Бернард Кристиан Флитвуд… он родился 8 марта 1990 года и вырос в Цюрихе.

— Он швейцарец?

— Нет... его тетя вышла замуж за швейцарца, и когда Рупу было два года, его родители взяли его к ней в гости, а сами отправились кататься на лыжах. Сошла лавина, и они погибли... так что его там воспитывали тетя и дядя. Но Руп не любил Цюрих, у него было несчастливое детство, он мечтал вернуться в Великобританию, и, наконец, приехал в Лондон. Потом Саша — кузен Рупа — посоветовал попробовать устроиться на работу в клуб моего отца, потому что папа — его крестный... вот так мы и встретились. Я работала в клубе папы и в своем ресторане, потому что предыдущий шеф-повар у папы был уволен...

Новость о том, что Руперт был кузеном Саши Легарда, знаменитого и очень привлекательного актера, усилила подозрение Страйка, что Руперт был заинтересован в деньгах Десимы, а не в ней. Если он был похож на Сашу, он мог выбирать более молодых и гламурных женщин.

— Долго вы с Рупертом были вместе?

— Год.

— Знал ли Флитвуд, что вы беременны?

— Да, и он был в восторге, он был так, так счастлив! — рыдала Десима. — Но у него были проблемы, и… он был гордым, хотел все решить сам, но он никогда бы меня не бросил, мы были так влюблены… никто этого не понимает!

— Вы упомянули, что он съехал из своего дома. Вы не жили вместе?

— Конечно, мы собирались, но сначала ему нужно было кое-что уладить — он пытался меня защитить!

— От чего защитить?

— Его кто-то преследовал, кто-то опасный!

— Кто это был?

— Наркодилер! И мой отец заявил на него в полицию… — Почему ваш отец обратился в полицию?

— Потому что Руперт взял… но я до сих пор думаю, что у него было на это право! — пронзительным голосом произнесла Десима.

— На что именно?

— На неф.

— На что? — удивленно спросил Страйк. Он никогда не слышал такого слова.

Это большое серебряное настольное украшение, — сказала Десима, изображая предмет около шестидесяти сантиметров в длину рукой, — выполненное в виде корабля семнадцатого века… раньше принадлежало родителям Руперта. Мой отец и Питер Флитвуд играли в нарды на ставки, и однажды ночью, когда они были пьяны, отец выиграл этот неф у Питера…

— Значит, Руперт думал, что у него есть право на этот корабль, потому что он раньше принадлежал его родителям?

— Да… нет… смотрите, сразу после того, как отец выиграл неф у Питера, Питер и Вероника умерли! Можно было бы подумать, что папа должен был вернуть неф Руперту, если не в детстве, то когда ему срочно понадобились деньги! Но он этого не сделал — это своему-то крестнику! Как он мог заявить в полицию на него?

«Потому что тот украл его серебро», — подумал Страйк без особой симпатии, но вслух сказал:

— За ним к тому же гонялся наркодилер?

— Да, но во всем виноват Зак!

— Кто такой Зак?

— Сосед Руперта по дому — он связался с наркотиками, начал употреблять кокаин, и на него вышел настоящий бандит, потому что Зак не оплатил долг или что-то такое, и Зак убежал, родители устроили его на работу в Кении, а Руперт остался платить арендную плату и залог за Закa, и этот ужасный дилер стал преследовать Руперта, угрожая ему...

— Вы знаете настоящее имя наркодилера?

— Его звали Дредж, я не знаю его настоящее имя. Он буквально угрожал убить Руперта, если не получит деньги, потому что думал, что Руперт так же богат, как Зак, но это не так — в его трастовом фонде почти ничего не осталось, он едва мог покрыть все долги, которые оставил Зак, потому что его тетя и дядя потратили почти все деньги, оставшиеся от родителей Руперта, чтобы отправить его в пансионат возле Цюриха, который он ненавидел, — а потом мой отец уволил его из «Д-Дино», и поэтому он взял неф, он был в отчаянии! Я хотела помочь ему деньгами, но он отказался, потому что знал, что люди говорят, будто он со мной только ради моих д-денег!

Страйк подозревал, что ему говорят не всю правду. Флитвуд, казалось, не испытывал никаких угрызений совести по поводу наглого воровства, поэтому маловероятно, что он отказался бы занять или принять деньги в дар от женщины. Гораздо вероятнее, что молодой человек изобразил некоторое нежелание принимать помощь в расчете с дилером, чтобы сохранить иллюзию, что любит ее по-настоящему, ожидая, что она продолжит предлагать помощь. Когда она поверила ему, он обратился бы к другим способам извлечения выгоды из состоятельной семьи Лонгкастеров.

— Хорошо, — сказал Страйк, перелистывая страницу в блокноте. — Когда вы в последний раз видели Руперта?

— В воскресенье, пятнадцатого мая, — с трудом проговорила Десима, снова нащупывая красный ежедневник. — Я приготовила для него ужин. Он очень волновался из-за того, что Дредж преследует его, и из-за отсутствия работы, учитывая скорое рождение ребенка. Так что, понимаете, правда? — ее глаза умоляли. — Он должен был отнести неф в эту серебряную лавку «Рамзи», и они согласились его принять, но не могли отдать ему деньги, пока не найдут покупателя! А потом в «Рамзи» освободилось место, и Руп туда устроился, чтобы хоть как-то заработать! Он, наверное, думал, что, когда неф продадут, он сможет избавиться от Дреджа, перестать быть Уильямом Райтом и вернуться ко мне! Но потом Дредж наверняка его нашел и убил!

Это был первый раз, когда Страйк встретил человека, который хотел получить доказательство, что его близкий мертв, а не жив. Это, как он понял, была крайняя степень феномена, с которым он был слишком хорошо знаком: женщина категорически отказываться принимать, что ее партнер не такой, каким она его представляла.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Рупертом?

— Двадцать второго мая… мы говорили по телефону. Он собирался съехать в те выходные, так что разговор был коротким… мы… мы…

Она снова начала всхлипывать. Страйк допил остывший кофе. Наконец Десима сказала:

— Мы поссорились. Я хотела, чтобы Руп просто вернул неф папе, но он отказался, хоть это и не похоже на него, обычно он так не поступает. Он сказал, что это его вещь и он оставит ее себе! Так что, — ее голос превратился в вопль, — это моя вина, что все случилось! Это моя вина, что он пошел в лавку «Рамзи»! Он думал, что никому не нужен, он был в отчаянии… и потом его у-убили! Его телефон выключен, страницы в соцсетях не обновляются — я обратилась в полицию, была в панике, а они не отвечали неделями, и в итоге сказали, что Руп в Нью-Йорке, что просто смешно, он там никого не знает, что он там будет делать?

— Почему полиция думает, что он в Нью-Йорке?

— Они поверили его тете! Она утверждает, что Руп позвонил ей двадцать пятого мая и сказал, что устроился там на работу, но это смешно, он никого там не знает, зачем ему так делать?

— Как зовут тетю Руперта?

— Анжелика Уоллнер. Она ужасная женщина, Руп ее ненавидит!

Вот что так странно — он бы ничего ей не рассказал!

Вы сами общались с миссис Уоллнер?

— Да, но она просто закричала: «Он в Америке!» и велела перестать ее донимать! Руп… ну, он не говорил ей, что мы вместе… она ненавидит моего отца или что-то такое…

— Как насчет других родственников? Друзей Руперта?

— Никто его не видел с двадцать второго мая! Саша больше не отвечает на мои звонки! Он только сказал: «Если Анжелика говорит, что он в Нью-Йорке, значит, он там!» Никто этого всерьез не воспринимает! Друг Руперта Элби говорит, что, по его мнению, Руп уехал «привести мысли в порядок», но даже Элби теперь не отвечает на мои звонки! Саша не разговаривает со мной — Валентин был так жесток по этому поводу. Я приехала сюда, чтобы спокойно родить… Я хочу, чтобы Леон знал, что его папа просто ушел попытаться все исправить и не собирался нас бросать навсегда! Мне нужно это доказать! И тогда я смогу устроить Рупу достойные похороны… И у нас хотя бы будет, куда прийти на м-могилу. Я не могу так больше — мне нужно, чтобы вы доказали, что в этом хранилище был именно Руп! — рыдала Десима Маллинс, ее глаза были красными и опухшими, а ребенок ее вороватого парня скрывался под грязным пончо.