Но, главным образом, великий и мучительный вопрос «Кто?»

Джон Оксенхэм

«Дева Серебряного моря»

Тем же вечером Страйк позвонил Робин домой и сообщил, что Руперт Флитвуд каким-то образом собрал две тысячи фунтов, чтобы откупиться от наркоторговца, затаившего злобу на его соседа, и передал предупреждение Штыря о деле в серебряном хранилище. К ней на ужин пришел Мерфи, а квартирка Робин была такой маленькой, что ей пришлось бы запереться в ванной, чтобы тот не услышал, о чём она говорит. А если бы в тот момент, когда позвонил ее коллега по работе, она притворилась, что хочет принять душ, это вызвало бы у её парня вполне обоснованные подозрения. Поэтому она намеренно отвечала односложно, не выдавая суть разговора.

К счастью для Робин, у которой после звонка голова шла кругом, Мёрфи не задавал вопросов. Он явно устал, был подавлен, лежал на диване и смотрел новости. Во вторник в «Мейл» было опубликовано двухстраничное интервью с матерью мальчиков, ставших жертвами бандитской перестрелки, а сегодня вдогонку вышли статьи и в других газетах. Впервые Робин вместе с остальной читающей газеты публикой узнала, что полицией был задержан бывший бойфренд убитой горем матери, и это, как утверждалось, привело к потере драгоценных часов и дней, в течение которых истинные преступники могли замести следы.

И снова она поняла, что Мёрфи не обрадуется ни сочувствию, ни вопросам, поэтому она не упомянула ни о статье в «Мейл», ни о других статьях, но невозможно было не заподозрить, что Мёрфи сам совершил на ранних стадиях расследования поступки, которые теперь казались ошибочными. Снова вспомнив, каким нежным и понимающим он был после ее долгого пребывания на ферме Чапмена, не говоря уже о его внимании к ней после того, как она попала в больницу, она хотела только поддержать его и дать передышку, избавив от стресса и, возможно, от чувства вины. Они съели готовую лазанью, которую разогрела Робин, и, поскольку на следующее утро им обоим нужно было встать очень рано, в половине десятого они уже были в постели. У них не было секса с тех пор, как Робин выписали из больницы, но Мёрфи обнял ее в постели, поцеловал в макушку и сказал:

— Мне чертовски повезло, что ты у меня есть.

— И мне повезло, что ты у меня есть, — она поцеловала его в ответ.

Но после того, как дыхание Мёрфи стало более размеренным, и он, повернувшись от нее, заснул, Робин лежала в темноте с открытыми глазами, размышляя о звонке Страйка и возможных последствиях. Чего ей действительно хотелось, так это выскользнуть из постели и перезвонить своему напарнику-детективу, но она не хотела будить Мёрфи, поэтому осталась на месте, и когда, наконец, заснула, ей привиделось, что они со Страйком стоят в лавке «Рамзи», который по какой-то загадочной причине был битком набит мягкими игрушками вместо масонских мечей и запонов.

К девяти утра следующего дня Робин вернулась в Камберуэлл, чтобы понаблюдать за домом, где жил Штекер со своей престарелой матерью. Она мельком увидела старушку из окна первого этажа, и ее сердце сжалось от жалости: та выглядела встревоженной и, казалось, что-то бормотала себе под нос. Затем, через пять минут после ее приезда, четырнадцатилетний сын Штекера, который должен был находиться в школе, в ужасе выскочил из дома и быстрым шагом направился вверх по дороге. Доли секунды колеблясь, продолжать ли ей наблюдать за домом или последовать за мальчиком, она выбрала последнее.

Робин было почти так же жаль сына Штекера, как и его мать. Мальчик не только унаследовал от отца уши и неправильный прикус, но и казался одиноким, заброшенным и часто выглядел испуганным. Она вполне могла себе представить, что не по своей воле переехать из Харинги, жить с бабушкой, страдающей болезнью Альцгеймера, и отцом, который постоянно оскорблял его, было совсем не весело. Мальчик шел очень быстро, время от времени переходя на бег трусцой, и у Робин возникло подозрение, что все его действия были вызваны полученными от отца приказами. Вскоре у Робин закололо в боку от бега, а мог, подумала она, болеть и шов от недавней операции. Это напомнило ей о письме от терапевта, на которое она все еще игнорировала.

Она следила за мальчиком уже пятнадцать минут, когда зазвонил ее мобильный.

— Найдется минутка? — спросил Страйк.

— Да, — ответила Робин, стараясь не задыхаться. — Я иду пешком за Штекером-младшим. Ты где?

— В «Либерти», — ответил Страйк, и Робин тут же вспомнила свой тридцатый день рождения, когда Страйк повел ее в этот классический лондонский магазин, чтобы купить духи, перед тем как отправиться на тот роковой ужин в бар отеля «Ритц». — Миссис Повторная сейчас в парикмахерской.

— Я и не знала, что в «Либерти» есть парикмахерская.

— Я тоже, и теперь торчу в отделе женской одежды, как чудик, — сказал Страйк, отходя, чтобы позволить группе женщин осмотреть рейлы с украшенными крупными неоновыми цветами платьями, которые ему самому показались исключительно уродливыми и мешковатыми.

— Скоро Рождество, — сказала Робин. — Притворись, что покупаешь подарки. Или на самом деле купи подарки.

— Только не здесь, — сказал Страйк.

— Почему бы и нет?

— Я просто... не могу.

Музыка, ошеломляющий выбор, толпы людей, его полная неосведомленность в том, чего могут хотеть женщины, для которых ему пришлось бы покупать подарки: он предпочел бы удаление зубного нерва. По крайней мере, это было бы тихо и под наркозом.

— Ты будешь выглядеть более естественно, если будешь ходить по магазинам с пакетами. Для каких женщин ты бы мог что-то покупать?

— Для Люси и Пруденс. Я не собирался ничего дарить Пруденс, но она пригласила меня на их рождественскую вечеринку. Я не могу пойти, но это, вероятно, означает, что у нее для меня что-то есть.

— Когда миссис Повторная пришла к парикмахеру?

— Пять минут назад.

— Тогда у тебя есть как минимум два с половиной часа.

— А ты откуда знаешь?

— У нее два разных оттенка мелирования. Это требует времени.

— Я вообще-то позвонил, — сказал Страйк, — чтобы обсудить Штыря и тот анонимный телефонный звонок в офис, к которому я теперь склонен отнестись более серьезно.

— Мы можем обсудить Штыря, пока ты спускаешься на первый этаж, —- сказала Робин.

— Почему я должен идти на первый этаж? — спросил Страйк, тем не менее спускаясь по лестнице.

— Там продают сумки, — сказала Робин, — и шарфы. Для Люси и Пруденс.

— Уверен, у них обеих есть сумки и шарфы.

— Боже, ты безнадежен, — сказала Робин. — Я думаю, что Штекермладший, возможно, направляется на тот же участок, куда недавно ходил его отец, — добавила она, не сводя глаз с фигуры впереди нее.

— Может быть, крокодил или что там у них в сарае, прогрыз себе выход наружу, — предположил Страйк. — Я выйду на улицу, здесь соображать невозможно, и мы сможем обсудить этот вопрос.

— Ладно, — сказала Робин, — но потом...

— Да, я что-нибудь куплю, — вздохнул Страйк.

Он пробрался через переполненный отдел канцелярских товаров и, наконец, с облегчением выбрался на тротуар и достал свой вейп.

— Короче, — сказал Страйк, в то время как Робин продолжала шагать вперед, чувствуя, как боль в боку становится все острее, — я позвонил Десиме и сказал ей, что мы почти уверены: Флитвуд избавился от наркоторговца Дреджа, дав ему наличные. Ее это не убедило — или, точнее, она понимает: это доказывает, что он продал неф Кеннету Рамзи, но думает, что Дредж все равно убил его в назидание Захарии Лоримеру. Я также позвонил Уордлу и сказал ему, что наш контакт в криминальной среде уверен, что тело Джейсона Ноулза отправилось к «Барнаби», что бы это ни значило, и что труп в хранилище лавки «Рамзи» не Ноулз.

— Отлично, — отреагировала Робин, которая беспокоилась о том, есть ли у полиции нужная информация; хотелось надеяться, что Мёрфи так и не узнает, откуда взялась эта информация. — Ты не рассказал Штырю о сотруднике под прикрытием?..

— Черт возьми, конечно, нет!

— Извини, — быстро сказала Робин. — Извини, конечно, ты этого не делал, я не знаю, почему я...

Но она знала, почему сказала это: она до паранойи боялась, что ее парень узнает — они со Страйком вмешиваются в дела, которые их не касаются.

Штекер-младший замедлил шаг, чтобы ответить на звонок по мобильному, Робин тоже сбавила скорость. Правая нижняя часть ее тела теперь болезненно пульсировала.

— Я действительно позвонил по поводу этого дела с убийством, — сказал Страйк. — Тот, кто его предположительно заказал, знает, что мы ведем расследование. Или что я веду. О тебе у нас со Штырём речи не было.

— Как ты думаешь, где тебя заметили?

— Должно быть, в лавке «Рамзи» или на Сент-Джордж-авеню, — предположил Страйк.

Высоко над аркой слева от него были установлены богато украшенные часы, над ними — механический Святой Георгий и дракон, а под ними — надпись золотом: «Ни одна упущенная минута не возвращается, будьте внимательны и следите за тем, чтобы ничего не делать напрасно».

Тем временем в Камберуэлле сын Штекера отпирал ворота своего участка, а Робин к счастью удалось укрыться за почтовым ящиком.

— Все это становится чертовски странным и непонятным, — сказал Страйк. — Если мы допустим, что богатый и могущественный масон хотел смерти человека, который его шантажировал, — а жертвы шантажа, как правило, хотят смерти своих шантажистов, — я не вижу ни малейшей причины, по которой убийство должно было быть совершено в лавке «Рамзи». На самом деле, можно подумать, что масон-убийца хотел бы, чтобы все это происходило как можно дальше от масонской серебряной лавки, и какого черта он дал указание, чтобы труп был обернут масонской лентой...

— И если Райт действительно шантажировал богатого масона, — сказала Робин, наблюдая, как Штекер-младший спешит к запертой на висячий замок двери сарая, — зачем ему идти работать на другого масона?

— Ну, вот именно. Все это похоже на выдумку сторонника теории заговора. Смахивает на сюжет фильма категории «Б».

— Но Штырь не сторонник теории заговора.

— Это ты так думаешь, — медленно произнес Страйк, — но стоит Штырю заговорить о том, чем занимаются влиятельные люди в законопослушном мире, и все быстро становится фантастическим. Тебе никогда не убедить его, что люди, добившиеся богатства и власти законным путем, на самом деле не мошенники, и он свято верит в тайные связи и скрытое влияние, недоступные таким, как он. И я знаю, — сказал Страйк, догадываясь, что Робин собиралась сказать, — кумовство и старые закрытые мужские клубы, конечно, существуют, но то, во что верит Штырь, выходит далеко за рамки этого. Если бы ты сказала ему, что премьер-министр забирает половину налогов страны и переводит их на свой собственный банковский счет, Штырь сказал бы тебе: «Ты что тупая? Он забирает три четверти». По сути, он думает, что все вокруг такие же испорченные, как и он, а мировые лидеры и миллиардеры просто сговариваются друг с другом, чтобы это сходило им с рук.

— Он не может думать, что все такие испорченные, — резонно заметила Робин. — Он знает тебя.

— Он понимает, что такие чудеса природы, как я, время от времени случаются, но он более легковерен, чем можно подумать, когда говорит о том, чего не знает.

— Так ты думаешь, что Штырь не там копает? И все это чушь собачья?

— Он утверждает, что знает настоящего убийцу. Говорит, что парень болтал без умолку, довольный, что ему все сошло с рук. Мы должны отнестись к этому серьезно. И еще тот звонок в офис. Это мог быть случайный псих, но, возможно, и нет.

— Ты хочешь бросить дело? — Робин сама удивилась тому, насколько несчастной она себя почувствовала при мысли об этом.

— Нет, — ответил Страйк. — Мне становится все интереснее, но это зависит не только от меня. Поэтому я и позвонил.

— Что ж, если Штырь прав, мы уже рискуем, верно? — стала размышлять Робин. — Кто бы ни убил Райта, он вряд ли доволен тем, что мы взялись за расследование, так ведь? Если честно, я не думаю, что мы будем в меньшей опасности, если отступим. Мы же не можем дать им понять, что сматываем удочки. На самом деле куда лучше знать, что они нас пасут. Так мы хотя бы настороже.

— Именно так я и думаю, — сказал Страйк. — Чем сейчас занимается Штекер-младший?

— Он в сарае.

Боль в нижней части правого бока у Робин все еще была очень острой. Впервые она подумала, что стоит записаться на прием к своему терапевту. Она и раньше игнорировала симптомы, и это привело ее прямиком к тем неприятностям, в которых она оказалась; самым ответственным решением станет пройти обследование. Желая отвлечь внимание, она спросила:

— Ты следил за делом Паттерсона?

— Да, — сказал Страйк. — Пока что ничего интересного, верно? Я надеялся, что его просто назовут мудаком и дадут десять лет.

— Может быть, когда он будет выступать в суде, начнётся настоящая жара. Ты собираешься вернуться в «Либерти» и купить подарки?

— Ладно, — вздохнул Страйк и вернулся в магазин, где его встретил порыв горячего воздуха и звуки «Jingle Bell Rock». — Откуда мне знать, какие шарфы покупать?

— Ну, — Робин не отрывала взгляда от далекого сарая. — Пруденс любит классические цвета. Кремовый, темно-синий, черный... ничего разноцветного или, знаешь, в стиле хиппи. А Люси хорошо смотрится в пастельных тонах, так что выбирай светлые, ничего слишком яркого или броского.

— Откуда ты все это знаешь? — искренне удивился Страйк.

— В смысле знаю, что идет людям или нет?

— Все это, — Страйк теперь стоял в окружении множества шарфов разных размеров и узоров. — Помнишь, какие цвета носит Пруденс.

— По той же причине, по которой ты помнишь легенду о Хираме Абиффе. Послушай, я знаю, тебе это не понравится, но, по-моему, нам тоже следует подарить сотрудникам рождественские подарки.

— Черт возьми, — простонал Страйк.

— Это хорошо влияет на атмосферу в коллективе, — сказала Робин, — и в кои-то веки у нас действительно отличная команда. Мы должны выразить свою признательность.

— Я не собираюсь покупать еще больше шарфов, — твердо заявил Страйк.

— Тебе и не нужно, — сказала Робин. — Я думала об алкоголе или о каких-нибудь сувенирах. И, — добавила она, потому что не сомневалась, что Страйк так же не знает, что купить ей, как и своим сестрам, — если ты купишь мне шарф, я предпочту синий и зеленый.

— Слишком поздно, я уже выбрал тебе подарок, — сказал Страйк. — Мне нужно идти, я ни черта не слышу. Поговорим позже.

Он отключился, оставив Робин в состоянии легкого удивления.