Кто здесь может вернуть союз?

Что же это может быть

Но вечный ужас между нами двумя,

Потоки отчуждающей крови?

Через эту пропасть

Кто может протянуть руку помощи?

Мэтью Арнольд

«Меропа: Трагедия»

Большие искривленные деревья, растущие вдоль дороги, и просторы первоклассных сельскохозяйственных угодий были похожи на пейзаж из полузабытого сна. Страйк пытался найти утешение в величественном равнодушии природы ко всем людским переживаниям, но эта стратегия оказалась настолько неэффективной, что он почти с облегчением свернул на боковую дорогу, ведущую в Хеберли, и сосредоточился на том, что нужно было сделать.

Перед ним замаячили высокие ворота из кованого железа, установленные между каменными столбами, на верхушках которых был вырезан лосось — элемент фамильного герба Легардов и, возможно, отсылка к реке Тайн, протекавшей рядом с домом. Страйк вышел из машины и подошел к домофону, похоже, новому — старый, как ему помнилось, был ржавый. Он нажал кнопку звонка, и ответила женщина с восточноевропейским акцентом.

— Представьтесь, пожалуйста?

— Я из «Картье», ― ответил Страйк в переговорное устройство, и к тому времени, как он вернулся к своей машине, железные ворота медленно открылись.

Вдоль дорожки росли рододендроны, но их время цвести еще не наступило; и они, словно почетный караул, стояли вдоль дороги, ведущей наверх к дому, плотной стеной глянцевой темной зелени. Когда «БМВ» взобрался на вершину холма, вдали показался дом Хеберли ― словно огромный каменный блок рыжеватого цвета с высокими окнами и колоннадой дорического ордера[104]. Страйку оставалось преодолеть чуть менее километра, трасса пролегала через олений парк, где в солнечные дни огромные старые деревья отбрасывали приятную тень, и семья Легард, если все ее члены были достаточно трезвыми, иногда устраивала пикники, на которых не было места колючим одеялам, посуде «Тапервер» и вареным яйцам, как это случалось у Страйка с Тедом и Джоан, но требовалось, чтобы персонал накрывал столы на козлах белоснежными скатертями и выносил серебряную посуду на лужайку.

Он припарковался на посыпанной гравием площадке перед домом. Когда он подошел к входной двери, она открылась, и появилась женщина, которую Страйк принял за домработницу: невысокая, худощавая, светловолосая, в черном платье. Он не узнал ее, но и не ожидал, что вспомнит. Если в Хеберли-хаус когда-либо и были пожилые семейные слуги, то все они исчезли с появлением Тары, которая была печально известна своей неспособностью удержать персонал, которому приходилось регулярно общаться с ней.

— Вы разве не привезли ожерелье? ― с любопытством спросила домработница, разглядывая пустые руки Страйка.

— Оно у меня в машине, ― он кивнул на «БМВ». ― Я не должен доставать его, пока не появится леди Дженсон.

Эта неправдоподобная история, казалось, удовлетворила домработницу, и она повернулась, чтобы провести Страйка в холл с мраморным полом, который почти не изменился с тех пор, как Страйк был здесь в последний раз. Подножие широкой лестницы украшало еще больше резных фигур лосося, а стулья восемнадцатого века, которые он помнил, все еще стояли перед огромным каменным камином.

Страйк подождал, пока она скроется из виду, а затем, стараясь ступать как можно тише, направился сначала к двери гостиной, которую открыл, чтобы посмотреть внутрь, а затем прошел через холл и заглянул в столовую. Он как раз увидел то, за чем пришел, когда снова услышал шаги и вернулся, чтобы встать у камина.

Тара, спускаясь по лестнице, сказала:

— Я думала, что вы, должно быть, передадите мне что-то от моего сына, но...

Она остановилась на полуслове, все еще находясь в шести шагах от окончания лестницы, и уставилась на Страйка.

Когда-то такие же темные и потрясающе красивые, как у ее покойной дочери, волосы Тары теперь были выкрашены в светлый цвет. Ее лицо подтягивали, вероятно, не один раз, так что по обе стороны рта, там, где кожа была натянута вверх, образовались странные горизонтальные складки. Филлеры исказили пропорции ее лица. Она была такой же худой, как и всегда, одета в дорогой вариант загородной одежды, которая в данном случае подразумевала шелковую блузку и твидовые брюки. Страйк знал, что, если бы она могла как следует пошевелить мышцами, на ее лице застыло бы выражение ярости.

— Какого хрена ты здесь делаешь? Почему ты его впустила? ― набросилась она на домработницу, которая только что вернулась в холл, чтобы, возможно, предложить прохладительные напитки.

— Он сказал, что из «Картье», ― испуганно ответила домработница.

— Ты просила его показать удостоверение личности?

— Нет, ― ответила домработница с таким видом, словно вот-вот расплачется.

— Это не ее вина, ― сказал Страйк.

— Ты, заткнись ― огрызнулась Тара. ― И вообще, убирайся. Убирайся, мать твою, сейчас же, или я попрошу кого-нибудь из охранников вышвырнуть тебя отсюда.

— Если ты не хочешь, чтобы о Саше писали во всех газетах как о скупщике краденого, я бы не советовал этого делать, ― сказал Страйк. ― И прежде чем ты сделаешь вид, что не понимаешь, о чем я говорю, скажу: я только что видел это на буфете в столовой.

Несколько секунд Тара сверлила его взглядом, затем рявкнула домработнице: «Кофе!» ― и та поспешно удалилась. Тара спустилась по лестнице, не глядя на Страйка, развернулась и направилась в гостиную точно так же, как Шарлотта, когда напивалась, поворачивалась спиной к тем, кто ее раздражал или надоедал ей. Страйк последовал за ней и успел как раз к тому времени, как Тара достала сигарету из шкатулки слоновой кости, закурила и опустилась в низкое, обитое парчой кресло.

За девять лет, прошедших с тех пор, как Страйк был в этой комнате в последний раз, в ней сделали ремонт: тогда стены были бледносеребристо-голубыми, теперь они стали темно-зелеными. Некоторые фотографии переставили, хотя над каминной полкой висел все тот же портрет скучающей прабабушки Саши Легарда, сделанный Огастесом Джоном.

— Не понимаю, как у тебя хватило гребаной наглости заявиться сюда, ― усмехнулась Тара.

— А что так? ― спросил Страйк, без приглашения усаживаясь на диван.

— Ты прекрасно знаешь. После того, что ты сделал.

— Я много чего сделал, ― Страйк вытянул ногу с протезом, которую после долгой дороги снова свело судорогой. ― Тебе придется говорить конкретнее.

— Это ты, черт возьми, виноват в том, что она покончила с собой! ― закричала Тара.

Страйк нисколько не удивился тому, что она через считанные секунды предъявила это преувеличенное обвинение, которое многие люди приберегли бы для кульминации ожесточенной ссоры. Тактика Тары в спорах всегда заключалась в том, чтобы дотянуться до самого опасного предмета, который она могла бросить в своего оппонента, прежде чем тот успевал опомниться. Шарлотта навсегда запомнила вступительные выпады своей матери. «Лучше бы, черт возьми, я тебя вообще не рожала. Снова наглоталась таблеток, вечно ищешь внимания. Боже, какая же ты скучная, уродливая маленькая засранка».

— А по чьей вине произошли две попытки самоубийства до того, как я с ней познакомился? ― спросил Страйк.

— Пошел ты!

— Как всегда, красноречиво, ― сказал Страйк. ― Ладно, вернемся к буфету.

— Не твое собачье дело, что у меня на буфете!

— Это не твой буфет, это буфет твоего сына, и ему здорово достанется, когда пресса узнает, куда делся серебряный корабль Дино Лонгкастера, верно?

— Саша знает, что он здесь, и ему все равно! ― заявила Тара, но Страйк был уверен, что это грубая ложь. Знай Саша, что сделала его мать, он бы очень нервничал, если бы об этом стало известно кому-то еще, особенно журналистам. ― Я прочитала предсмертную записку Шарлотты, ― громко добавила она, ― я знаю, что ты с ней сделал.

— Самое худшее, в чем меня можно обвинить в отношении Шарлотты, ― это то, что я не перестроил всю свою жизнь в соответствии с ее предсмертным желанием, ― сказал Страйк.

— Ты был неверен, ты был...

— Я собирал ее по гребаным кусочкам до тех пор, пока ее уже нельзя было собрать, ― сказал Страйк, ― и сейчас я смотрю на ту, по чьей милости она не смогла дожить до глубокой старости.

— Ублюдок, ― сказала Тара. ― И я, конечно, имею в виду это буквально.

— Я бы сказал, что по сравнению с тобой и Шарлоттой я ― неплохое доказательство, что у незамужней матери может вырасти хороший ребенок, ― сказал Страйк. ― Вернемся к нефу.

— Если ты думаешь, что я собираюсь что-либо объяснять головорезу, который едва не убил мою дочь...

— Ладно, ― Страйк встал. ― Я пойду, расскажу журналистам, что украденный корабль у Саши, и, поверь мне, получу от этого удовольствие.

— Ты не посмеешь, вернись сюда! ― закричала Тара, когда Страйк направился к двери. Не успел он дойти, как она открылась, и за ней показалась перепуганная домработница.

— Выйди, ― крикнула ей Тара, ― это личный…

Домработница вошла с подносом в руках. Тара раздраженно фыркнула.

— Сначала налей кофе, ― сказала она. ― Потом убирайся. Вернись сюда! ― крикнула она Страйку. ― Вернись!

— Нам больше нечего сказать друг другу, ― Страйк повернулся, чтобы посмотреть на нее, в то время как домработница поставила поднос на кофейный столик и дрожащей рукой налила Таре кофе в чашку.

— Нет, есть, ― яростно ответила Тара. ― Сядь. Сядь.

Страйк не пошевелился. Возможность относиться к ней так, как, по его мнению, она заслуживала, приносила облегчение; в прошлом ему всегда приходилось помнить, что Шарлотте придется расплачиваться, если он позволит себе лишнее по отношению к Таре, но теперь Шарлотта была на Бромптонском кладбище, наконец-то избавившись от страданий, в отличие от тощей женщины из плоти и крови с искаженным, тщательно накрашенным лицом и с испачканной губной помадой сигаретой в костлявой руке.

Налив Таре кофе, домработница выбежала из комнаты и закрыла за собой дверь, а Страйк остался стоять.

— Сядь, ― повторила Тара. ― Сидеть.

— Я тебе не гребаная собака, ― огрызнулся Страйк. ― Ты собираешься отвечать на мои вопросы?

— Да, ― нетерпеливо сказала Тара. – Сядь.

Прежде чем вернуться на диван, Страйк налил себе кофе. Затем он сказал:

— Я полагаю, ты не просила Флитвуда красть неф. Он украл его, а затем принес сюда, потому что не мог придумать, кому еще он мог бы его продать, верно?

Он принял молчание Тары за согласие.

— Сколько ты ему за него дала?

— Это не твое дело. Можешь сказать долбаному Дино… — Он не мой клиент, ― сказал Страйк.

— Не лги мне, я не дура, и он не рассказал тебе всей истории, но ты можешь передать ему, что у меня есть свидетели. Лотти Хэзлеригг и Ангус Лайалл все мне рассказали!

— Все о чем?

— Дино жульничал. Он всегда мечтал заполучить неф, а Питер Флитвуд был настолько пьян в тот вечер, когда поставил его на кон, что, вероятно, видел перед собой две доски для игры в нарды. Лотти и Ангус были там и видели, как это произошло, они знают, что сделал Дино, но никто не хотел бросать ему вызов, потому что, как мне хорошо известно, он может стать чертовски опасным. Он вывихнул мне плечо, когда…

— Да, я слышал историю о твоем плече, ― сказал Страйк. ― Я помню перевернутый стол и ожоги на твоей ноге, я знаю, что ты застала его в постели с подростком, нанятым обслуживать вечеринку. Меня интересует только неф.

— Я тебе о нем и рассказываю! ― огрызнулась она. ― Дино всегда издевался над Питером, обращался с ним так, как будто он все еще был его приятелем в Итоне, даже когда я была за ним замужем. Так что ты можешь вернуться к этому куску дерьма и передать ему от меня...

— Я только что сказал тебе, что он не мой клиент. Я работаю на его дочь Десиму.

— Почему ее так волнует этот чертов корабль?

— Совсем не волнует. Ее интересует только местонахождение Руперта Флитвуда. Руперт упоминал Десиму, когда встречался с тобой?

— Нет.

— И во сколько тебе обошлось одурачить Дино?

— Я только что сказала тебе, что это не твое чертово дело...

— Это мое дело, потому что, если бы ты дала Флитвуду пятьдесят штук, он смог бы скрыться гораздо эффективнее, чем если бы ты дала ему десятку.

Тара пристально посмотрела на него, еще раз затянулась сигаретой и сказала сквозь облако дыма:

— Я дала ему шесть тысяч. Все. Доволен?

— По-моему, ты дала ему еще кое-что.

— Например, что?

— Например, работу за границей, в отеле «Клермонт».

— Я не отвечаю за прием на работу и увольнение.

— Я сомневаюсь, что кто-нибудь из членов правления откажет единственному оставшемуся в живых Клермонту, если он скажет, что хочет, чтобы его племянник от другого брака получил работу в ресторане или на кухне. Я сомневаюсь, что они стали бы особенно возражать, если бы ты предложила им взять на работу бренд-консультантом человека, который единственный знал, куда делся неф.

— Ну что ж, ― Тара прищурилась над чашкой кофе, ― какой ты умник?

— Да, улики указывают на это, ― согласился Страйк. ― В каком отеле скрывается Флитвуд?

— Я не знаю, ― ответила Тара. ― Я попросила их подыскать ему что-нибудь, и они подыскали. Я не знаю, куда он делся. Но он прислал мне открытку с благодарностью. Хорошие манеры. Я не помню ни одного благодарственного письма от тебя.

— За что, черт возьми, я должен тебя благодарить? ― спросил Страйк.

Она была стара, уже не та красавица, которая очаровывала представителей голубой крови и рок-звезд в начале семидесятых, прежде чем выйти замуж за надежного человека: сэра Энтони Кэмпбелла, у которого за плечами было солидное семейное состояние и замок на Арране, но то, как Тара проводила со Страйком спарринг, отразило тлеющую искру ее былого обаяния. Ее бесстрашие, высокомерие, непринужденная жестокость в сочетании с ошеломляющей красотой когда-то покоряли мужчин, но Страйк был привит от этого слабого отблеска опасного очарования благодаря длительному общению с дочерью, которая была так похожа на нее. Страйк и Шарлотта как-то задавались вопросом, встречались ли когда-нибудь их матери; они видели фотографию Тары с Джонни Рокби после какого-то концерта: может, он и ее трахнул? «Может быть, мы брат и сестра», ― сказала Шарлотта, и эта мысль показалась Страйку скорее отталкивающей, чем возбуждающей.

— Руперт говорил тебе, почему он хотел уехать за границу?

— Очевидно, потому что Дино охотился за ним.

— Он говорил тебе, что был на дне рождения Саши?

Тара еще раз затянулась сигаретой.

— Он не говорил, но Саша сказал мне, что он явился без приглашения.

— Саша сказал, почему?

— Вероятно, потому, что Флитвуду не часто удается пообщаться с красивыми людьми, ― сказала Тара.

— Значит, он недостаточно хорош собой для работы с гостями?

Мойщик посуды, так?

— Я только что сказала тебе, что не знаю, где он и чем занимается.

— Ладно, ― Страйк поднялся на ноги. ― Я тебя больше не побеспокою. Не возражаешь, если я облегчусь перед уходом?

— Возражаю, ― проворчала Тара.

— Можешь не провожать, ― сказал Страйк, как будто она ничего не говорила. ― Я помню, где туалет.