Кто, спрашиваешь ты, поддерживает мой разум в эти тяжелые дни?

Мэтью Арнольд

«Другу»

Несмотря на то, что она твердила Мёрфи, Робин не была «в порядке», не чувствовала себя «прекрасно» или «совершенно нормально». Она постоянно была готова расплакаться. Перед глазами вставало лицо нападавшего, которое было искажено странными квадратными тенями, отбрасываемыми косым светом уличного фонаря. Ей казалось, что ее снова душат те сильные руки. Ей было больно глотать. В зеркале она увидела темно-серые кровоподтеки на своей шее. Приняв душ, она увидела еще больше синяков на бедре и животе, там, где нападавший упирался в нее коленями. На нее нахлынули воспоминания о мужчине, который чуть не убил ее, когда ей было девятнадцать лет, о маске гориллы в нескольких дюймах от ее лица, о белой отметине у него под ухом — пятне витилиго, которое она запомнила и которое, как позже сказал ей находившийся с ней на связи сотрудник полиции, сыграло ключевую роль в его опознании и вынесении приговора.

Двадцатисантиметровый шрам на ее предплечье, казалось, покалывал и напоминал ей о еще одном мужчине, который набросился на нее из темноты.

Если бы она рассказала все эти истории незнакомому человеку, он бы точно спросил, как, черт возьми, могло случиться, что ей повстречались три разных человека, намеревавшихся ее задушить или зарезать ножом. И это не считая того, что она побывала под дулом пистолета, а лидер одного религиозного культа сексуально ее домогался. Они бы точно подумали, что она лжет, что ей отчаянно хочется привлечь к себе внимание. Это звучало бы абсурдно. Это казалось нелепым. Таких вещей просто не бывает. А если они и случались, то, конечно, не с одной и той же женщиной. Что она делала, чтобы притянуть к себе такое внимание? Что с ней было не так? Она была слабым звеном. Именно ее было легче всего запугать. Всю оставшуюся жизнь она будет таскать за собой свою историю жертвы, которую любой мог узнать и использовать против нее.

Она не могла поделиться этим с Мёрфи. У них обоих не должны одновременно возникнуть серьезные проблемы на работе. Если он тревожится о ней сейчас, когда она не рассказала ему и половины — нет, она не рассказала ему и сотой доли того, что происходит, — Робин с трудом могла представить, как бы он отреагировал, если бы узнал, что Зеленая куртка уже как минимум дважды преследовал ее и угрожал ножом, кроме того, она была почти уверена, что это он сунул ей в руку маленькую гориллу в магазине «Харродс». Она не могла сказать Мёрфи, что нападавший на нее почти наверняка был одним из рецидивистов Брэнфута, потому что это напрямую вело к Малкольму Труману, столичной полиции и масонам, и если бы она рассказала ему, что за ней следил второй мужчина на «хонде аккорд», или о звонках с угрозами в офис, он бы просто разозлился. «Почему ты мне об этом раньше не рассказала?»

И ответ на это был прост: потому что он посоветовал бы ей перестать вредить себе снова и снова, бросить работу, из-за которой у нее появились шрамы и синяки, бессонница и ночные кошмары. Она не сомневалась, что именно такой совет дал бы ей любой здравомыслящий человек. Мёрфи хотел бы, чтобы она снова, как после того жестокого изнасилования, стала похожа на затворницу, которая была почти не в состоянии выходить из дома. Он не понимал, что именно эта работа вернула ей чувство собственной значимости, которое она утратила в свои девятнадцать лет. Вдобавок ко всему, с чем она столкнулась после вчерашнего нападения, к Робин пришло осознание очевидного факта: она скорее откажется от всего на свете, включая Мёрфи, но не от агентства. Осознание этого факта привело к страху перед психотерапевтом. Она не хотела, чтобы анализу подвергли ее выбор профессии, и не желала снова, в обнимку с упаковкой салфеток и под кивки делающего пометки психолога, мысленно переживать изнасилование.

Страйк, тем временем, позвонил и настоял, чтобы Робин взяла отгул. Они даже поссорились из-за этого. Робин страшилась, что не сможет выйти из квартиры, если пробудет там слишком долго. В конце концов, она согласилась поработать неделю из дома.

Чего Робин не знала, так это того, что Мёрфи позвонил Страйку на следующий день после инцидента в Биконсфилде. Разговор был коротким и откровенным. Мёрфи сказал Страйку, что Робин находится в очень плохом состоянии. Страйк ответил, что был бы рад, если бы Робин взяла столько дней отпуска, сколько захочет, но именно она настаивала всего на пяти днях.

— После Фермы Чапмена у нее была всего неделя отпуска, — обвиняющим тоном произнес Мёрфи.

— И это тоже было ее выбором, — парировал Страйк. Но когда разговор закончился, Страйка, сидевшего в своем «БМВ» и наблюдавшего за офисом мистера Повторного, охватило беспокойство о психическом здоровье Робин. Ему не нужно было, чтобы Мёрфи говорил ему, что Робин следовало бы подольше не ходить на работу после побега из секты, в расследовании дела которой она была задействована в прошлом году, и ему не нужно было рассказывать о реалиях посттравматического расстройства, потому что Страйк сам был его жертвой.

Он услышал в голосе Мёрфи собственнические нотки, которых раньше никогда не было так заметно, несомненно, потому, что они с Робин теперь были официально помолвлены, и это сделало разговор Страйка более коротким, чем он мог бы быть при других обстоятельствах. Тем не менее звонок возымел желаемое действие, а именно — напомнил Страйку, что у него есть этические обязательства по отношению к Робин, хотя она и является партнером фирмы, а не сотрудницей. Эти размышления заставили его подойти к разговору с Робин с тактом, которым, как Страйк знал, он обычно не отличался. Когда в среду представился повод связаться с ней, он позвонил ей из офиса.

— У меня есть новости.

— О, отлично, — обрадовалась Робин. — Мне так скучно, я сижу здесь и смотрю новости о бюджете. — Это было не совсем правдой. Канцлер казначейства действительно выступал перед парламентом на экране телевизора с выключенным Робин звуком. Но на самом деле она просматривала старый любительский веб-сайт, посвященный предполагаемым появлениям на публике Реаты Линдвалл после ее предполагаемого убийства.

— Ну, во-первых, Барклай поймал с поличным мистера Повторного. Он снял, как тот выходит из отеля с блондинкой с ярким макияжем и в мини-юбке.

— Отлично. Вы рассказали миссис Повторной?

— Да, и я думаю, что она окончательно потреплет ему нервы, так что пройдет несколько лет, прежде чем он сможет позволить себе снова заняться слежкой. Но у меня есть новости еще лучше. Угадай, кто согласился встретиться со мной в пятницу?

— Кто?

— Забавный парень из сериала. Часто участвует в викторинах.

Платит за убийства порнозвезд.

— Ты шутишь.

— Нет. И еще лучше. Он хочет угостить меня ужином в отеле «Горинг».

— Что ему надо?

— Оскорбительно втереться в доверие, — сказал Страйк. — Его люди в полиции, должно быть, уже сообщили ему, что Уильям Райт — это не Джейсон Ноулз, поэтому я бы решил, что он еще больше обеспокоен тем, что мы мешаем расследованию. Сегодня утром я позвонил ему в офис и сказал, что хотел бы поговорить с ним о регулировании детективного бизнеса в связи с его комментариями в прессе. «О, конечно, какая потрясающая идея».

— Он никогда бы не сказал «потрясающая идея».

— Сказал. А также «первоклассно».

— Ты все это выдумываешь.

— Подожди, — сказал Страйк. — Я сказал, что хочу привести свою напарницу-детектива. Он ответил, что будет рад.

— Потрясающе, мне нужно выбраться из этой чертовой квартиры, — с жаром воскликнула Робин, и это была именно та реакция, на которую надеялся Страйк. Отель «Горинг»... Разве не там всегда останавливаются члены королевской семьи в Лондоне?

— Я думаю, на нас это должно произвести неизгладимое впечатление.

— Почему он пытается нас умаслить?

— Я бы предположил, что он стремится выглядеть как человек, который не имеет абсолютно ничего личного против нас, а просто профессионально заинтересован в регулировании отрасли. Я полагаю, он также надеется, что мы расскажем ему все, что знаем о теле в хранилище серебряной лавки, пока будем есть лобстеров «термидор».

— Я не люблю лобстеров.

— Тогда закажи их и оставь нетронутыми. Он же платит, — сказал Страйк, и Робин рассмеялась. — Нам с тобой надо встретиться пораньше в баре и обговорить стратегию нашего поведения.

— Отлично, — сказала Робин. — Чем ты занимаешься в данный момент?

— Погружаюсь в даркнет.

— Что именно ищешь?

Страйк сомневался, что она была в том психологическом состоянии, чтобы услышать, что он снова смотрел видеозаписи казней, устроенных боевиками ИГИЛ, поэтому решил рассказать самую приятную часть правды.

— У меня ушло почти двенадцать часов, но, кажется, я нашел Рену Лидделл, которая спрашивала в интернете совета, как достать оружие.

Там она тоже называла себя «Мирбат». Я подумал, что, возможно, найду ее где-нибудь. Если она собиралась попросить у меня, совершенно незнакомого человека, оружие, почему бы ей не опубликовать эту просьбу в интернете? Так или иначе, она, едва познакомившись с парнем, который сказал, что, возможно, сможет помочь, беспечно дала ему номер своего мобильного. У меня такое чувство, что он был не тем, за кого себя выдавал. Я думаю, он был там, чтобы заманить ее в ловушку.

— Почему?

— Пунктуация и орфография были слишком хороши, и он задавал каверзные вопросы. Он, вероятно, был разочарован тем, что от нее услышал, потому что, когда ей предложили заполучить оружие, она начала спрашивать, не является ли убийство людей в принципе чем-то неправильным. Я не вижу оснований для того, чтобы принудительно удерживать ее в психиатрической лечебнице в течение длительного времени. Я оставил сообщение на мобильном телефоне.

— Ты уверен, что искать ее?..

— Разумно? Это разозлит МИ-5, верно? Ральф Лоуренс разозлится, что я не сбежал в горы, потому что он мне так сказал, согласись?

— Соглашусь со всем вышесказанным, — сказала Робин.

— Он заставил меня залезть на проклятую крышу того паба, чтобы доказать свою правоту. Я не нарушаю никаких законов, набирая телефонный номер.

— Я знаю, но…

— Он носит солнцезащитные очки-авиаторы. Это решающий момент.

Вопреки здравому смыслу, Робин снова рассмеялась.

— У тебя есть что-нибудь новенькое? — спросил Страйк.

— Немного, — Робин сделала глубокий вдох, потому что хотела, чтобы ее слова прозвучали непринужденно и бесцеремонно. — Парня, который напал на меня в Биконсфилде, выпустили под залог.

— Черт, — выругался Страйк.

Он знал, что это произойдет, но сожалел о том, что не ошибся. Страйк считал, что британская система уголовного правосудия слишком снисходительно относится к определенным категориям преступников, и эта точка зрения сформировалась у него в подростковом возрасте, когда он видел, как его отчим неоднократно совершал насилие, а затем его отпускали под залог на условиях, которые он потом нарушал.

— Они рассказали тебе о нем что-нибудь новое? — спросил Страйк.

— Немного, — ответила Робин. — Похоже, они все еще думают, что он напал на меня случайно, хотя я и рассказывала им о других случаях, когда видела его...

…«случаях»? Во множественном числе? — резко переспросил Страйк.

— Пожалуйста, не начинай, — сказала Робин, — но я… я видела его в субботу возле своей квартиры.

С огромным трудом Страйк удержался от того, чтобы «не начать», вспомнив, что в субботу он вел себя по отношению к Робин как придурок, поэтому, по-видимому, она не позвонила ему и не рассказала о том, что Зеленая куртка ее преследовал.

— Значит, он знает, где ты живешь?

— Да, — подтвердила Робин. — Ты помнишь ту резиновую гориллу и масонский кинжал, который он в меня метнул?

— Хм, как ни странно, не могу стереть их из памяти.

— Оба предмета, упакованные в пакеты для заморозки, находятся у меня дома. Я рассказала о них полиции, но пока никто за ними не пришел. Похоже, они склоняются к версии, что он авантюрист или сталкер. И не рассматривают всерьез идею, что кто-то пытается отстранить меня от расследования. Их не очень заинтересовали мои слова о том, что мужчина в такой же куртке был замечен возле моей квартиры в субботу.

— Неужели Мёрфи не может заставить их отнестись к этому более серьезно?

— Он сделал все, что мог, — солгала Робин.

— Значит, они просто сказали тебе, что он выпущен под залог?

— И что он живет в совершенно другом районе Лондона. Думаю, они считают, что из-за этого я буду чувствовать себя в большей безопасности — хотя, поскольку он определенно знает, где я живу, на самом деле это не так, — призналась Робин. — В любом случае, действуют все обычные условия освобождения под залог: он не может сменить адрес, ему запрещено связываться со мной, и он будет являться в полицию раз в неделю.

— Да уж, это его остановит, — опрометчиво заметил Страйк, но тут же вспомнил, что, вероятно, это было не слишком полезное замечание. — А как насчет того мужчины в возрасте на «хонде аккорд»? Ты его больше не видела?

— С тех пор, как рассказала тебе о нем, ни разу.

— Ладно, что ж, нам нужно решить, как мы будем в дальнейшем действовать.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты понимаешь, о чем я, — сказал Страйк.

Он намеренно предложил ей поужинать с ним в «Горинге», прежде чем приступить к этой части разговора, потому что хотел дать ей понять, что ее не отстраняют от расследования. Отсутствие ответа на другом конце провода подсказало Страйку, что Робин была как на иголках и ждала, что он скажет, но время для увиливаний и маневров прошло. Он не собирался так злиться, как в Айронбридже, но и не собирался уклоняться от того, что считал своим долгом, даже если Робин это не нравилось. Известие о том, что человек в зеленой куртке оказался более настойчивым, чем Страйк предполагал ранее, более чем подтвердило его мнение о необходимости принятия более строгих мер безопасности.

— Некто, вероятно, Брэнфут, пытается нас напугать, и они нацелились именно на тебя, — сказал Страйк.

— Потому что я...

— Потому что они думают, что заметили уязвимость, — серьезно произнес Страйк. — А когда твой оппонент замечает уязвимость, тебе надо ее прикрыть, а не выставлять напоказ. Ты в буквальном смысле лучшая из всех, с кем я когда-либо работал. Когда-либо. Но ты без колебаний заявила мне, что я не гожусь для этой работы, когда я передвигался на костылях, и я плачу тебе тем же. Ты сейчас не можешь себе позволить никакого общественного транспорта, никаких уединенных мест и особенно ночных экскурсий в одиночку. Ничего из этого, пока мы не завершим это дело.

— Но... — начала Робин, чьи глаза наполнились слезами, когда Страйк сказал, что она лучшая из всех, с кем он когда-либо работал.

— Никаких «но», — сказал Страйк. — Мы уже обсуждали это раньше. Понимаю, что происшествие тебя не напугало, хотя, черт возьми, должно было. Это не значит, что ты совсем не можешь работать, просто какое-то время ты будешь работать по-другому.

— Но Страйк, я не могу прекратить ночную работу. Если Оглобля и его друзья замышляют отомстить тому человеку на Карнавал-стр...

— Пока ничего не произошло, и задуманное им может быть пустой болтовней. Послушай, — сказал Страйк, и ему стоило немалой гордости признать, что он точно запомнил ее слова, — ты сказала мне, что «не хочешь меня терять». Ну, а я вот не хочу терять тебя.

Хотя на этот раз Страйк ничего не слышал, потому что она зажимала рот рукой, Робин снова заплакала. Горячие слезы стекали по ее пальцам, и она не решалась заговорить.

— Я тебе ничего не рассказывал, — сказал Страйк. — Я был у Рокби, когда ты звонила в пятницу.

— Где? — переспросила Робин слегка сдавленным голосом.

— У Рокби, — повторил Страйк.

— Что это, ресторан? —Робин изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал нормально.

Нет, дом Джонни Рокби, — сказал Страйк. — Человека, который предоставил половину содержимого моей ДНК. Моего отца, можно сказать.

— Что? — На Робин эта информация произвела именно тот отвлекающий эффект, на который надеялся Страйк. — Ты… что? Почему?

Как?

Когда Страйк закончил объяснять, Робин ошеломленно спросила:

— Ты сказал, что пойдешь с ним выпить?

— У меня не было особого выбора, так ведь? Особенно после того, как он вытащил меня из той ямы. Но если ты почитаешь сегодняшнюю газету, то увидишь опровержение и извинения по поводу статьи о Кэнди. Они запрятали этот материал на шестнадцатой странице, но все же он есть.

— Ничего себе, — Робин насухо вытерла лицо рукавом и чувствовала себя — даже после объявления о своем новом режиме работы — гораздо лучше, чем в начале разговора. Странное утешение ощущалось от осознания, что Страйк тоже допускал ошибочные суждения, которые угрожали не только его душевному спокойствию, но и его способности выполнять свою работу.

— Что ты о нем думаешь? — спросила она. — Я имею в виду, после того, как впервые встретился с ним по-настоящему?

— Он понравился мне немного больше, чем я ожидал, — признался Страйк. — Он был честнее, чем я ожидал, рассказывая о своей жизни. Я бы не стал из кожи вон лезть, чтобы пообщаться с ним снова, если бы столкнулся с ним в баре. Но в целом он вроде нормальный.

— Это хорошо, — сказала Робин. — И я очень рада, что опубликовали извинения за статью о Кэнди, — добавила она, мысленно отметив, что надо обратить на это внимание своей матери.

— В любом случае, — сказал Страйк, — я хочу, чтобы в пятницу ты поехала в «Горинг» на такси и уехала обратно тоже, хорошо? И есть коечто, чем ты можешь заняться дома, на что у меня нет времени. Я просмотрел сайты «Правда о масонах» и «Оскорбленный и обвиненный», хотел найти совпадения имен пользователей, обсуждаемых вопросов или личных данных, уделяя особое внимание всем, кто размещал сообщения до июня прошлого года или около того, но я ничего не нашел. Я был бы признателен, если бы ты провела более тщательный, систематический поиск.

— Мы не знаем, размещал ли Райт что-либо на этих сайтах, — сказала Робин, которая подозревала, что ей поручают задание, которое, вероятно, не принесет больших результатов, но займет ее, пока она будет находиться дома в безопасности. — Возможно, он просто просматривал.

И насколько вероятно, что он использовал одно и то же имя пользователя в обоих местах?

— Если он умный, он этого не делал, — признал Страйк, — но попробовать стоит.

— Ладно, — вздохнула Робин, — я посмотрю.

— Также было бы здорово, если бы ты еще немного надавила на Тиш Бентон, потому что с Флитвудом у нас полный тупик.

— Я слежу за ее Инстаграмом, — сказала Робин. — Она прекрасно проводит время, перелетая из отеля в отель гостиничной сети «Клермонт».

— «Клермонт», говоришь? — переспросил Страйк.

— Да. Ну, знаешь, это крупная сеть отелей класса люкс. Это было упомянуто в хэштеге под одной из фотографий, которые я тебе показывала, из ее Инстаграма.

— Блин, — сказал Страйк. — Я должен был это заметить.

— Что заметить?

— Прадед Шарлотты владел первым отелем этой сети. Ее мать в девичестве звали Тарой Клермонт. По-моему, она все еще входит в совет директоров компании.

— О, — произнесла Робин.

— Что кажется странным совпадением, — заметил Страйк, но, поскольку Робин не ответила, он сказал, что ему лучше идти, и повесил трубку, удивляясь, почему она не сказала ему, что помолвлена, и решив, что она, вероятно, ждала подходящего момента, чтобы сообщить ему об этом лично.

Упоминание о Шарлотте вызвало у Робин странное щемящее чувство в сердце, которое она не могла объяснить, но ей не особенно хотелось вдаваться в подробности. Она чувствовала себя комком сверхчувствительных нервов, и ей действительно нужно было взять себя в руки, перестать быть такой тонкокожей и нервозной, особенно после того, как Страйку удалось поднять ей настроение. Тем не менее, после того, как он повесил трубку, она заплакала еще сильнее. Спотыкаясь, она побрела на кухню за бумажными полотенцами, чтобы вытереть глаза и высморкаться, сказав себе, что на самом деле проблема в том, что она устала, а затем вернулась на диван к веб-сайту о Реате Линдвалл, который не обновлялся уже несколько лет. Заголовок в верхней части страницы гласил:

«ЭРИК МАЕС ОТСИДЕЛ ДЕСЯТЬ ЛЕТ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ, КОТОРОГО ОН НЕ СОВЕРШАЛ».

На самом деле Маес уже отсидел шестнадцать лет за двойное убийство Реаты и ее дочери. На фотографии на сайте был изображен мужчина сердитого вида с плохим прикусом, густыми бровями и грубым из-за густой щетины лицом; на самом деле, для человека, совершившего двойное убийство, он выглядел весьма правдоподобно. Под его фотографией были и другие изображения. Слева были подлинные фотографии Реаты, справа — снимки, на которых она якобы была запечатлена в разных местах Европы после своей предполагаемой смерти.

Замечена в баре «Оссендорф», в июне 1999 года. Волосы, очевидно, крашеные, но обратите внимание на форму бровей, одна выше другой. «Оссендорф» в 1 часе езды от Льежа!!!!!!

Сентябрь 2001, вестибюль отеля «Дортмунд» — Линдвалл собирается подняться в лифте, волосы снова обесцвечены.

25 апреля 2002 года сильно располнела и подстриглась, но профиль ПОЛНОСТЬЮ СООТВЕТСТВУЕТ.

Там же была фотография, на которой Иоланда в возрасте около трех лет, темноволосая, в то время как ее мать была блондинкой, сидела на коленях у Реаты. Обе выглядели серьезными, сосредоточенными, их взгляды были устремлены в одном направлении. Отсутствие улыбок на лицах обеих было воспринято как неопровержимое доказательство безразличия Реаты к своему ребенку тем, кто подписал фотографию: «"Любящая мать". Так ли это?»

Последние несколько фотографий были отобраны, чтобы «доказать», насколько счастливее была Реата в отсутствие Иоланды. На одной из них Реата в мини-платье танцевала под живое выступление музыкальной группы в переполненном, похожем на пещеру зале в Льеже, ее светлые волосы развевались на ветру.

«Он говорил ей, что она напоминает ему одну шведскую девчонку, которую он когда-то знал…»

Робин перешла с этого веб-сайта на портал благотворительного фонда помощи пропавшим без вести, где она впервые обнаружила Сапфир Нигл. Девушку до сих пор не нашли.

Вздохнув, Робин отправилась за кофе и печеньем. Ей было нужно подкрепиться, если она собиралась потратить несколько дней на то, чтобы выяснить, может ли кто-нибудь из сотен пользователей сайтов «Правда о масонах», а также «Оскорбленный и обвиненный», быть связан, пусть даже отдаленно, с одним из их кандидатов на роль Уильяма Райта.