Пятнать клеветой имя, которое и без того открыто запятнано, — все равно что добавлять полосы железным прутом к тому, с кого содрали кожу плетьми…

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего и Принятого

Шотландского Устава Масонства»

В это время Страйк ехал по шоссе М4 обратно в Лондон. Его поездка в Йовил в «Серебряная молния» вышла бессмысленной: никто в пабе не узнал Тайлера Пауэлла на фотографии.

— Не, Дэйв был довольно, знаете ли, толстым, – сказала ему одна из барменш, обводя невидимый обруч вокруг своей талии, чтобы продемонстрировать внушительный обхват исчезнувшего Дэйва.

Как бы ему ни хотелось верить в то, что Тайлер Пауэлл набрал лишние килограммы и действительно оказался этим «Дэйвом», Страйк подумал, что вряд ли тот смог бы набрать такой солидный живот за месяц, поэтому, поблагодарив всех, он вернулся к своему «БМВ» и направился в Лондон. Несмотря на трогательно смелое заявление Робин, что он прекрасно перенесет еще несколько часов за рулем, его правую ногу сводило судорогой. К тому же он был ужасно голоден; бургер «Скверный мальчишка», съеденный в «Мускулистых парнях», превратился в далекое воспоминание. Гнев, который он продолжал испытывать по отношению к Ральфу Лоуренсу изводил его, как изжога.

До города оставалось километров пятнадцать, когда у него зазвонил телефон.

— Это я, — произнес испуганный голос, — Дэнни де Леон.

— Ты получил мое сообщение? — спросил Страйк. Слишком усталый, раздраженный и голодный для светских любезностей, он сказал: — Я предупреждал при встрече, что мне придется действовать без тебя, если ты будешь слишком долго тянуть с признанием.

— Я не знал, к кому обратиться, — произнес взволнованный голос. — Понятно? Я не знал, как обычно делаются такие вещи...

— Тогда тебе следовало позвонить и спросить меня, — сказал Страйк. — Я пришлю контактные данные журналиста по имени Фёргюс Робертсон, который уже заинтересовался Брэнфутом, но ты должен позвонить сейчас, если не хочешь прожить остаток своей жизни в роли прихвостня Брэнфута, и будь убедителен в изображении чертова раскаяния в том, что делал.

— Убедителен в чем?

— В раскаянии, — громко произнес Страйк. — Ты стыдишься, чувствуешь себя виноватым. Если ты не хочешь, чтобы тебя обвинили, и рассчитываешь избежать его возмездия, разоблачи этого ублюдка сейчас.

Страйк закончил разговор и поехал дальше, размышляя, не стоит ли остановиться на следующей заправке и перекусить, а не ждать, пока он доберется до центра Лондона.

Десять минут спустя, на заправке в Хестоне, Страйк отправил Дэнни де Леону контактные данные Фёргюса Робертсона, отметив при этом, что ответа от Робин на его извинения по-прежнему не было. Затем он заглянул в туалет и, помочившись, отправился перекусить, сосредоточившись только на собственной депрессии и соответствующих словах, которые ему придется произносить, когда Робин объявит о своей помолвке.

Когда его мобильный зазвонил снова, и он увидел, что это Фёргюс Робертсон, он перевел звонок на голосовую почту. Предположительно, де Леон только что связался с журналистом, и Робертсон хотел получить от Страйка подтверждение личности де Леона, но, поскольку Страйк как раз встал в очередь за едой, он проигнорировал звонок.

Страйк был слегка удивлен, когда Робертсон позвонил снова, пока он ждал кофе, и в третий раз, когда Страйк собирался сесть и съесть свой сэндвич.

— Что? — спросил Страйк, наконец сняв трубку.

— Я пытаюсь оказать тебе услугу, — раздался нетерпеливый голос Робертсона.

— Он уже связался с тобой, не так ли?

— Что?

— Де Леон. Насчет Брэнфута.

— О чем ты говоришь?

— Я... неважно. Какое одолжение ты хочешь мне сделать?

— Калпеппер собирается опубликовать о тебе охрененно большую статью. Я узнал от приятеля. У него появился новый источник.

Ощущение было такое, будто по пищеводу Страйка проползла замороженная змея. Он думал, что с этим покончено, забыто, осталось позади, но он сразу понял, кто, скорее всего, окажется новым источником.

— Ким Кокран?

— Я не знаю.

— Какая тема? — спросил он, но он уже знал.

— Судя по всему, ты попал в любовный треугольник с горячей брюнеткой и Эндрю Хонболдом. Хонболд издал судебный запрет, чтобы газеты не печатали о том, что он не знал, чей ребенок у любовницы — его или твой. Это решение только что отменили. Общество обеспокоено:

борец за семейные ценности изменяет своей жене.

— Это его ребенок, — сказал Страйк. — Я не отец.

— Хорошо, если у тебя есть доказательства, сейчас самое время обратиться с ними к адвокату, — сказал Робертсон. — Возможно, уже слишком поздно останавливать публикацию, но ты сможешь внести в нее поправки.

— Хорошо, — сказал Страйк, удивляясь тому, насколько спокойным был его собственный голос. — Спасибо, что предупредил.

Он встал, оставив свой сэндвич развернутым, а кофе недопитым, и, прихрамывая, вернулся к своему «БМВ», где посидел с минуту, вглядываясь в темноту перед собой. Если статья будет опубликована, ему крышка. Журналисты снова соберутся на Денмарк-стрит. Все гадости, которые Калпеппер до сих пор писал о нем, будут преувеличены в сотни раз. Он станет тем самым Парнем, который проделывал все это с женщинами: с работницей секс-бизнеса Кэнди, Ниной, которую он отверг, Шарлоттой, погибшей в ванной, Бижу, ее незаконнорожденным ребенком и ее любовником, которого критиковали таблоиды. Его бизнесу придет конец. Все, кто с ним работал, будут запятнаны.

Он позвонил Бижу. Она ответила после второго гудка.

— Ты слышал? — спросила она, и в ее голосе звучала такая же паника, какую он и сам испытывал.

— Да, слышал. Скажи мне правду: ты признавалась Хонболду, что мы трахались?

— Нет, никогда! Я сказала, что намекала об этом коллегам на работе, пытаясь заставить его ревновать! Я показала ему анализы ДНК, и вчера он действительно сказал, что сожалеет о том, что сомневался во мне, но сейчас...

— Правильно. Ты будешь придерживаться версии, что мы всего лишь выпили вместе, и я буду настаивать на том же, — сказал Страйк. — Никто не сможет доказать обратное. Я попытаюсь разобраться с этим. Мне пора.

Он повесил трубку. Он видел только одно возможное решение своей проблемы, и ничто, кроме такой крайности, не могло бы заставить его сделать это. Страйк затянулся никотином и позвонил своей единокровной сестре Пруденс.