Салли

Кости

Жить с родителями в почтенном возрасте тридцати лет, пусть и временно, не самая лучшая перспектива.

Особенно когда твой отец — ветеринар, который, по сути, всегда на дежурстве: двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. И вот он стучится в твою дверь посреди ночи.

— Сал, прости, что разбудил тебя, милая, но у нас срочный случай. Жеребёнок получил удар от матери, похоже, у неё сломана нога.

Его голос вырывает меня из сладкой, глубокой фазы сна. Одна из многих приятных сторон работы на ранчо — спишь, как убитая.

Разлепив глаза, я хватаю телефон с прикроватной тумбочки. Неудивительно, что кажется, будто я только что легла — сейчас три тридцать утра. Я отправилась в постель немного позже одиннадцати, когда вернулась из Рэттлера. Для меня это поздно.

Я совершенно разбита. Но маленькие жеребята со сломанными костями ждать не могут.

— Я уже проснулась, пап.

Я дотягиваюсь до лампы и включаю свет.

Мой детский уголок проявляется в полутьме. Родители бережно сохранили его, превратив в нечто вроде музейной экспозиции — памятник моему подростковому обожанию Пита из «Голодных игр» и любви к цветку барвинка.

Это мило. И немного странно. Но, наверное, так бывает, когда ты единственный ребёнок в семье. Всё же приятно знать, что у меня всегда есть место, куда можно вернуться, когда чувствуешь себя потерянной, грустной или одинокой. Мне повезло.

И я очень, очень хочу спать.

К тому же… я действительно попросила Уайатта научить меня, как правильно флиртовать вчера вечером? У меня сбивается дыхание, когда вспоминаю, как он сжал моё запястье, его пристальный взгляд.

Самое удивительное? Это сработало. Бек и я протанцевали не одну, а целых две песни, прежде чем я струсила и спряталась в дамской комнате вместе с Молли и её подругой Уилер. Я бы продолжала танцевать, но чувствовала себя так ужасно неуклюже, что весь момент был испорчен. Хотела бы я быть чуть более раскованной с ним. Расслабленной. Может, тогда у нас обоих был бы хороший вечер.

— Я уже оделся, — говорит папа. — Кофе готов. Возьмём с собой, всё расскажу по дороге.

Несмотря на то, что в последнее время он всё время ворчит на меня по любому поводу, я не могу не улыбнуться. Он действительно заботится обо мне.

Вздрогнув от утренней прохлады, я натягиваю джинсы, футболку, толстовку и тёплые носки. Без понятия, придётся ли нам работать в стойле или прямо на улице, но работа ветеринара в ледяных просторах северной части штата Нью-Йорк приучила меня всегда одеваться слоями и быть готовой к худшему. В Южном Техасе не бывает таких морозов, но ноябрьская ночь всё равно совсем не тёплая.

Вытащив каппы, я чищу зубы и стараюсь не думать об Уайатте. Скорее всего, через полчаса мне предстоит операция, и лучше бы мне сосредоточиться. Вспомнить статьи, которые я читала на прошлой неделе о том, как модифицировать технику двойного остеосинтеза при лечении переломов у лошадей.

Усыплять жеребёнка — последнее, чего бы мне хотелось этим утром. Или когда-либо. Значит, придётся спасать её ногу.

Но я устала. И мысли снова возвращаются к тому ощущению, когда мой палец случайно соскользнул внутрь джинсов Уайатта. Под слоем ткани — тёплые, крепкие мышцы. Он явно в отличной форме.

И, кажется, он носит брифы. Я почувствовала плотную, гладкую резинку пояса. И ещё — как уверенно он обнял меня за талию, как легко двигался…

— Салли, милая, кофе готов! Нам пора выдвигаться!

Я вздрагиваю от голоса папы снизу. Сполоснув щётку, собираю волосы в хвост и выключаю свет.

Пора работать.

Мама уже поехала в Новый дом на ранчо Лаки Ривер, где она работает шеф-поваром и готовит завтрак, обед и ужин для десятков сотрудников пять дней в неделю. Так что в пикапе F-150, который папа водит столько, сколько я себя помню, только мы вдвоём. Перед выездом я проверила, все ли хирургические инструменты и портативный рентген-аппарат на месте.

Греясь горячим кофе, я смотрю в тёмное окно.

— Куда едем?

— На ранчо Уоллесов.

У меня сжимается живот. Это ранчо принадлежит Беку и его семье. Они занимаются разведением лошадей и, насколько я слышала, собираются ещё и тренировать баррел-рейсеров. Его отец, Дейл Уоллес, даже арену строит на их участке.

Они работают в таких масштабах, что у них есть свой ветеринар. Вэнс немного моложе моего отца — ему около сорока с хвостиком, добрый человек и отличный врач. Если уж он не справился, значит, дело действительно серьёзное.

— Значит, перелом сложный.

Я делаю ещё один глоток кофе, обжигая язык.

— Да. И она попросила именно тебя.

— Кто?

— Ава Бартлетт. Она новый тренер у них, только на этой неделе начала работать. Кажется, раньше занималась баррел-рейсингом. В общем, она позвонила в панике, сказала, что Вэнс растерян. А он ей ответил, что тебе и нужно звонить.

От такого признания в мой адрес у меня расправляются плечи. В последнее время я чувствую себя более потерянной, чем когда-либо. Работа, которую я недавно приняла, совсем не вызывает у меня восторга. Но вот это — моя репутация, мои старания — я этим чертовски горжусь. Я люблю своё дело.

И приятно осознавать, что я нужна сообществу, в котором выросла и которое люблю всей душой.

— Приятно, да? — папа бросает на меня взгляд. — Вот бы и я был таким человеком, к которому обращаются по таким вопросам. У тебя талант и ум, которых у меня никогда не было. Я рад, что ты не останешься в Хартсвилле и не упустишь свой шанс.

И вот теперь у меня сжимается грудь. Я протягиваю руку и похлопываю его по предплечью.

— Здесь хорошая жизнь, и ты это знаешь. К тому же ты незаменим во многом, не менее важном.

Он пожимает плечами.

— Возможно. Но иногда сложно не задумываться о том, что мог бы быть лучше, мог бы сделать больше.

Когда на прошлой неделе мне позвонил научный руководитель и предложил работу, папа был так горд, так счастлив, что у него буквально выступили слёзы. Но за его радостью я уловила и другое — тяжёлую тень сожаления. Я знаю, что он мечтал когда-то получить такой звонок, но так и не дождался. Я понимаю, почему он так вовлечён в мою карьеру — эта работа могла бы быть его шансом, но вместо этого досталась мне. И всё же из-за этого на меня давит огромная ответственность воспользоваться этой возможностью.

Я также думаю, что папа мне немного завидует. Он любит свою работу и ценит ту прекрасную жизнь, которую они с мамой построили в нашем маленьком городке, но у него никогда не было той поддержки, ни финансовой, ни другой, которую он всегда давал мне. Наверное, он сам иногда задаётся вопросом, насколько далеко мог бы продвинуться, если бы его родители уделяли его образованию чуть больше внимания. Они были ранчерами, и, по словам папы, «за душой у них не было ни гроша». Мой дед даже не закончил школу, так что уже само поступление папы в колледж, а затем и в ветеринарную школу, стало большим достижением.

Я знаю, что он этим гордится. Я также знаю, что папа умный, амбициозный человек, и сожаления о своей карьере преследуют его. Он не хочет, чтобы у меня было так же. Надо помнить, что давление, которое он на меня оказывает, исходит из лучших побуждений.

Надо помнить, что как только я переболею ковбоями, мне будет куда проще вернуться в Нью-Йорк.

Допив кофе, я беру папин телефон и набираю Аву на громкой связи. Она рассказывает, что случилось — жеребёнка по кличке Пеппер случайно получила удар от матери, а затем включает видеосвязь и показывает её в стойле.

— Бедняжка, — вздыхаю я. — Выглядит жутко.

— Ты сможешь её вылечить? — спрашивает Ава. — Вэнс не звучал слишком оптимистично.

Я придвигаю экран ближе и прищуриваюсь. Для точного диагноза нужны рентгеновские снимки, но, похоже, у Пеппер перелом пястных костей. В голове уже выстраивается план лечения — две стальные пластины для стабилизации, несколько винтов. К счастью, проволочные стяжки, скорее всего, не понадобятся.

— Не хочу давать обещаний, но у меня уже есть идеи. Мы будем у вас… — я киваю на папу.

— Через двадцать минут.

— Отлично. — В голосе Авы слышится облегчение. — Жду вас.

Ранчо Уоллесов уступает только Лаки Ривер по уровню оснащённости и красоте. Даже в темноте видно, насколько оно ухоженное и организованное. Аккуратные изгороди тянутся вдоль асфальтированной дороги, ведущей к огромному, великолепному белому амбару.

— Чёрт. — Я склоняю голову, глядя через лобовое стекло. — Будто мы только что въехали на съёмочную площадку «Йеллоустоуна».

Папа усмехается, морщинки на его лице углубляются.

— Знаешь, мне уже говорили, что я похож на Кевина Костнера.

— Ты красивее его. — Я наклоняюсь через центральную консоль и целую его в щёку. — Пошли.

Когда мы заходим в амбар, я с облегчением замечаю, что внутри только Ава и Вэнс. Как бы мне ни хотелось пофлиртовать с Беком, сейчас мне нужно сосредоточиться. А наличие горячего ковбоя поблизости точно не помогло бы.

— Ребята, спасибо огромное, что приехали так рано, — говорит Ава, нахмурив брови. В её голосе звучит тревога. — Бедняжка так кричала, что перебудила весь рабочий корпус.

Меня поражает, какая она красивая, несмотря на мешковатую куртку и растрёпанный пучок светлых волос. Как и многие баррел-рейсеры, она обладает той ослепительной, почти конкурсной внешностью — идеальная кожа, выразительные брови, большие глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами.

— Пеппер в хороших руках, — папа кивает на меня. — Я уже говорил, что Салли будет хирургом в Университете Итаки?

Сдерживая желание закатить глаза, папа иногда бывает невыносим, когда начинает хвастаться, я смотрю на Вэнса, который явно выглядит облегчённым.

— Впечатляет. Мы так рады, что ты здесь, Салли, — говорит он.

— Серьёзно, — соглашается Ава, скрещенные на груди руки разжимаются. — Пойдёмте за мной.

Я стараюсь ступать как можно тише, пока мы приближаемся к стойлу. Пеппер жмётся в дальний угол. Уже по быстрому, прерывистому дыханию понимаю, что она в стрессе. Она держит одну ногу на весу — ту, что пострадала, и, заглянув внутрь, я сразу замечаю: открытого перелома нет, крови тоже, кости не пробили её пятнистую бело-серую шерсть.

Её огромные, влажные глаза встречаются с моими в тусклом свете. В них такая чистая, обнажённая боль, что у меня сжимается грудь.

Я оборачиваюсь, папа уже стоит за моей спиной. Он молча протягивает мне налобный фонарь и стетоскоп.

— Спасибо.

Я вставляю наконечники в уши, надеваю фонарь и включаю свет. Подхожу к Пеппер, папа рядом.

Делаю быстрый осмотр, слушаю сердце и желудок. Она нервничает, но я осторожно кладу руку ей на бок и тихо говорю:

— Хорошая девочка. Всё в порядке. Сейчас мы сделаем так, чтобы тебе стало легче, ладно?

Она немного успокаивается, и я начинаю осматривать её переднюю ногу. Папа и Вэнс осторожно придерживают её, пока я работаю.

— Отёк не сильный, это хороший знак, — замечаю я. — Связки, похоже, целы. И кровоснабжение не нарушено. Давайте сделаем рентген и посмотрим, что там.

Снимки быстро подтверждают то, что я уже предполагала — у бедняжки множественные переломы костей. Потребуются пластины и винты.

Я мысленно прокручиваю, как лучше стабилизировать сустав. Операции на лошадях особенно сложны, потому что они — рабочие животные. Если я не сделаю всё идеально, Пеппер не сможет выполнять свою работу на ранчо. А значит, я не имею права на ошибку.

Когда я делюсь новостями с Авой, её лицо мрачнеет. Она сглатывает, её глаза наполняются слезами.

— Всё так плохо, да?

— Думаю, я смогу это исправить.

— Правда? Но перелом очень серьёзный.

Невысказанные слова повисают в воздухе между нами — обычно лошадей с такими травмами усыпляют.

— Я не могу гарантировать стопроцентное восстановление, — я вешаю стетоскоп себе на шею. — Но я исправляла десятки подобных переломов, и прогноз хороший. Если дадите согласие, мы можем прооперировать её прямо сейчас.

У Вэнса округляются глаза.

— Но клиника ещё не открыта…

— Мы сделаем операцию прямо здесь, — я ухмыляюсь. — Ты когда-нибудь делал стоячую операцию?

Он качает головой.

Я закатываю рукава.

— Мы введём Пеппер седативное, чтобы она была спокойной, и обезболим местно. Она проведёт всю операцию стоя, прямо в этом амбаре.

— А как насчёт восстановления? — спрашивает Ава.

Папа кивает на выход, давая понять, что пойдёт за оборудованием. Я наклоняю голову в знак согласия и, когда он исчезает, снова поворачиваюсь к Аве.

— Думаю, потребуется шина на всю конечность. Потом некоторое время строгий постельный режим. Но ничего критичного.

Ава медленно качает головой.

— Это просто невероятно. За все годы в спорте я ни разу о таком не слышала.

— В Университете Итаки учат самым передовым методам! — кричит папа откуда-то из глубины амбара.

На этот раз я всё-таки закатываю глаза.

— Прости его, он…

— Чертовски горд тобой, Салли, — улыбается Вэнс. — И правильно делает. Можно я помогу? — он указывает на жеребёнка.

— Я была бы только рада. Пошли, помоем руки.