Уайатт

КОВБОЙ-УБИЙЦА

У меня две девушки слева и одна справа.

Они приятны на вид. С ними весело болтать.

Но единственная девушка, которая меня сейчас интересует, — та, что сидит через весь бар и выглядит так, будто вот-вот стошнит.

Бар Рэттлер имеет П-образную стойку. Когда я сижу на своём обычном месте в глубине, мне отлично видно другую сторону стойки. Там Салли держится за голову, её щёки пылают, а глаза моргают снова и снова.

У меня сжимается желудок.

Чёрт, она расстроена? Почему? Какого хрена там произошло с Беком Уоллесом?

Я видел, как Молли утащила её туда. Или, может, это просто я так думаю — надеюсь — что утащила. Бек хороший парень, но это ещё не значит, что он достаточно хорош для моей лучшей подруги.

— Ну так что, Уайатт, — говорит Брианна, девушка справа от меня. — У тебя уже есть пара на вечеринку с угощениями?

Я делаю глоток пива, не сводя глаз с Салли. Она что-то говорит Молли, у которой рука на её плече. Салли поднимает голову. Я с облегчением выдыхаю, когда не вижу слёз. Но она всё ещё выглядит немного бледной. Я знаю, что ей не понравится, если я вмешаюсь — ещё когда мы переписывались, она ясно дала понять, что у неё с Молли женский вечер. Но мне тяжело сдержаться, чтобы не подойти и не разобраться, что случилось.

— Пока нет. А у вас, девушки?

Каждый год в Хартсвилле устраивают благотворительный вечер с угощениями. Все наряжаются, приносят с собой блюда и участвуют в тихом аукционе, делая ставки на разные вещи, которые пожертвовали члены сообщества, чтобы собрать деньги для нашего местного приюта для животных.

Губы Кейтлин дёргаются в лёгкой улыбке.

— Пока нет.

— Я одинока, как чёрт, — говорит Леннон, рыжая, которая работает в аптеке по соседству. — И очень даже не против это исправить. Я бы с удовольствием пошла, но никто пока не пригласил. Исправишь это, Уай?

Я ни разу не был на этом вечере — уж слишком всё это чопорно для меня. Но Леннон мне нравится. Она весёлая, и сейчас страдает от безответной любви к наезднику на быках, который пару месяцев назад проезжал через наш город.

Другими словами, она идеальный вариант. Не ищет ничего серьёзного, но всегда готова к развлечениям.

Но у Салли явно хреновый вечер, и я не могу сосредоточиться ни на чём другом. Может, она возненавидит меня за то, что я вмешиваюсь, но и плевать. Мне не нравится не знать, что с ней происходит.

Я бросаю взгляд на татуировку с восходом солнца на левом предплечье. Салли как-то вскользь про неё говорила, но не знает, что я сделал её в честь неё. Она также не знает о другой татуировке, которая у меня на ноге. И вот та, куда больше, чем восход, ясно выдаёт, насколько я одержим своей лучшей подругой.

— Простите, дамы. — Я кладу руку на бок Кейтлин в тот же момент, когда она кладёт ладонь мне на живот. — Я сейчас вернусь.

— Обещаешь? — усмехается Леннон.

Я ухмыляюсь в ответ.

— Обещаю. И с незнакомцами не болтайте, ясно?

— Даже не подумаем, — отвечает Брианна.

Мне требуется минута, чтобы пробраться через толпу. Женский вечер в самом разгаре, и Рэттлер забит битком. Неудивительно. Соотношение парней и девушек в Хартсвилле примерно десять к одному — это результат моего очень (не)научного исследования нашего города, полного ковбоев. Так что можешь быть уверен: сегодня вечером здесь каждый пастух, фермер и кузнец, надеясь затащить кого-нибудь в постель.

Я не осуждаю. Кажется, я сам никогда в жизни не нуждался в сногсшибательном сексе так, как сейчас, потому что девушка, в которую я влюблён уже двенадцать лет — девушка, до которой я не могу дотронуться — снова живёт в нашем городе с конца августа. И видеть её каждый день сводит меня с ума сильнее, чем когда-либо.

Салли не раз приезжала в Хартсвилл за последние десять лет. Она возвращалась на осенние и весенние каникулы, на неделю-другую между стажировками летом. Но это первый раз, когда она остаётся здесь надолго, с тех пор как нам исполнилось восемнадцать.

И, возможно, это последний раз за долгое время. Теперь, когда у Салли есть работа мечты, Джон Би только и говорит о том, какое влияние она окажет на ветеринарную хирургию. Думаю, это значит, что на «маленьких людей» у неё уже не будет времени.

Мысль о том, что она может не вернуться…

Да, меня охватывает эгоистичное желание наконец-то сделать её своей.

Но это неправильно и, чёрт возьми, несправедливо. Мы с Салли никогда не были предназначены друг для друга. Я простой парень, который любит свою семью и свой родной город. Род Риверс пустил в Хартсвилле глубокие корни — мой прапрадед купил землю, ставшую нашим ранчо, больше ста лет назад, и с тех пор она остаётся в семье. Мои родители безумно гордились этим наследием и были чертовски уверены, что передадут его мне и моим братьям.

Я никогда не хотел уезжать. Даже если бы захотел, не уверен, что смог бы. Я бы скучал по своим братьям, хоть они чаще всего невыносимые занозы в заднице. А покинуть Хартсвилл означало бы оставить позади память о родителях. Они живут в людях и местах этого города, которые они любили, и никакие деньги в мире этого не заменят.

После их смерти наше ранчо пришло в запустение. Мы с братьями просто не могли позволить себе его содержание, поэтому пошли работать на ранчо Лаки — это был способ заработать денег, чтобы не потерять свою землю. У меня сердце разрывалось, глядя, как наши угодья стоят заброшенными, и мы мечтали когда-нибудь вернуть им прежний вид.

Теперь у нас наконец-то появилась такая возможность. Когда Молли и Кэш помирились и полюбили друг друга, они решили объединить её семейное ранчо Лаки, с нашим, ранчо Риверс, чтобы создать ранчо Лаки Ривер. Отец Молли, Гаррет, ещё в девяностых нашёл на их земле нефть и быстро разбогател. Теперь Молли и Кэш вкладывают часть этих денег в столь необходимые обновления на территории Риверсов.

Короче говоря, я родился в Хартсвилле и умру в Хартсвилле. Но всё равно часть меня задаётся вопросом, что бы я сделал, если бы Салли вдруг попросила меня переехать с ней в Нью-Йорк. Хотя, конечно, она никогда этого не сделает. Но я всё равно иногда об этом думаю.

Я ловлю себя на том, что жалею: вот бы тогда, у реки, двенадцать лет назад, я всё-таки поцеловал её. Может, она бы ответила. Может, мы бы нашли способ быть вместе.

Может, мы всё ещё были бы вместе. Женаты. Жили бы с нашими детьми и собаками в доме, который построили на семейном ранчо. Но для этого мне пришлось бы перебороть этот страх — страх впускать людей в своё сердце. Открыться кому-то, даже своей лучшей подруге. Терять того, кого ты любишь — это адская боль. После смерти родителей я был не в себе, впал в тяжёлую депрессию, которая длилась несколько лет. Затем я снова ощутил ту тьму, когда в этом году не стало Гаррета. Кажется, единственное лекарство — время.

Но потерять Салли? Да, этого я бы точно не пережил.

Жизнь на ранчо — это моя мечта. Салли не хочет оседать, тем более в Хартсвилле. Она слишком умная, слишком талантливая, чтобы прозябать в маленьком городке. Она достойна большего.

Она делает важную работу, которая спасает жизни. У меня нет права на неё претендовать.

И всё же я делаю это. В каждом сне, в каждой фантазии. Присваиваю её, как дикарь, одержимый похотливым демоном. Кажется, за последние месяцы, с тех пор как Салли вернулась, я никогда так часто не использовал свою правую руку.

Но даже при этом я умудряюсь сохранять спокойствие, когда наконец добираюсь до неё. У меня было больше десяти лет практики, чтобы притворяться, что я её не хочу.

Скрестив руки, я опираюсь бедром на барную стойку.

— Кто он и где мне его найти?

— Не смешно, — отвечает она, хотя уголки её полных губ слегка приподнимаются.

— Обещаю, я лишь слегка его побью.

— Я тебя слегка побью, если ты не вернёшься к тому, чем там занимался, — она кивает в сторону трёх девушек, которые всё ещё нас рассматривают.

У меня сердце замирает. Салли смотрела за мной? Я только что уловил нотку ревности в её голосе?

Но это же бред. Салли мне почти как семья. Её родители, Пэтси и Джон Би Пауэлл, взяли меня под своё крыло после смерти моих родителей, так же как и Гаррет Лак, который стал для меня и моих братьев кем-то вроде отца.

Салли, наверное, тоже считает меня семьёй. Именно поэтому ей не может быть дела до того, с кем я разговариваю. Она не хочет меня так, как я хочу её.

Точка. Конец предложения.

И это правильно. Так и должно быть.

Только вот мысль о том, что Салли видит во мне брата, завязывает мой желудок узлом. Почему у меня ощущение, будто я что-то упустил, если на самом деле всё сделал правильно?

Чёрт, Солнце, я бы сделал тебе так хорошо. Каждый раз.

Отбрасывая эту мысль в сторону, я переношу вес с одной ноги на другую.

— Я никуда не уйду, пока ты не расскажешь, что случилось.

— Я просто идиотка. — Она вжимает большие пальцы в глазницы. — И, кажется, это уже не исправить.

Я легонько её подталкиваю.

— Даже если бы захотела, у тебя бы не получилось быть идиоткой.

— Вот в том-то и дело. Я попробовала. И с треском провалилась. — Глубоко вдохнув, она выпрямляется. — У тебя это выглядит так легко.

— Потому что я и есть лёгкий. — Уголки моих губ дёргаются.

Салли закатывает глаза.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Любую девушку, которую захочешь, ты получаешь.

— А кого хочешь ты?

— Не знаю. — Она фыркает. — Кого-нибудь. Я тут подумала и решила, что пока я в городе, мне нужно… — она качает головой из стороны в сторону, — …немного выпустить пар.

Я уставился на неё.

— Это значит то, что я думаю?

— Перестань так на меня смотреть. У меня тоже есть потребности.

— Ты можешь делать всё, что захочешь. Но в последний раз, когда я проверял, ты была за долгие отношения. Парни и вся эта фигня.

Я никогда не видел, чтобы Салли искала случайные связи в «Гремучнике». Хотя, если честно, за последние двенадцать лет она не так уж много времени тут проводила. Но всё равно, это на неё не похоже.

— Я была за долгие отношения. И всё ещё за, если говорить глобально. Но теперь, когда я точно знаю, что уезжаю из Хартсвилла, начинать что-то серьёзное просто не имеет смысла. Так что, думаю, пока я здесь, можно просто повеселиться без обязательств.

Её невысказанные слова бьют меня под дых. Я не хочу ничего серьёзного, потому что уезжаю навсегда.

Она уедет в какой-нибудь уютный университетский городок, влюбится в какого-нибудь янки и больше никогда не вернётся.

Я провожу рукой по щетине. Свалить и не лезть в это? Я не хочу обсуждать с Салли, с кем она хочет переспать.

Но какая-то глупая, злобная часть меня просто жаждет узнать, кто именно ей нужен.

Какая-то злобная часть меня хочет быть этим кем-то. Кто лучше местного сердцееда для того, чтобы «выпустить пар»?

Я не горжусь этим прозвищем. Да, я люблю веселиться. И много. Но если честно, мне уже кажется, что я просто чей-то вечный повод для шуток. Мне, чёрт возьми, тридцать лет. И, если быть откровенным, я немного… одинок. Особенно теперь, когда переехал из общежития в собственный дом на ранчо Лаки Ривер.

Когда Молли и Кэш объединили силы, они подарили мне викторианский дом 1920-х годов, который построил прадедушка Молли. Это простое, но красивое место, которое Гаррет тщательно обновлял и поддерживал в идеальном состоянии. Ему больше нравился этот дом, чем громадный, но бездушный Новый Дом, который он построил в качестве подарка своей тогдашней жене Обри. Первое время это было их основное жилище на ранчо Лаки, огромный особняк в пятьсот пятьдесят квадратных метров, где они планировали растить семью. Но вскоре после переезда их брак дал трещину, и Обри забрала Молли и переехала в Даллас. А Гаррет вернулся в старый дом, где и прожил до самой смерти. Теперь Новый Дом превратился в нечто вроде общего места для сотрудников ранчо, где Пэтси готовит по три горячих блюда в день на своей огромной кухне.

Я хочу осесть. Найти настоящего спутника жизни. Видеть, как Кэш и Молли нашли друг друга, только сильнее разжигает во мне это желание.

Я никогда не видел брата таким счастливым.

Я никогда так не завидовал.

Я стараюсь не показывать этого. Завидовать брату — стыдно. Кэш прошёл тяжёлый путь и заслужил своё счастье.

Зависть — не в моём стиле.

Но я завидую ему. И тому, кого Салли выберет этой ночью… и каждой следующей.

Я машинально дёргаю мамино кольцо, висящее на цепочке у меня на шее.

— Итак, ты хочешь переспать с одним из этих победителей?

Я киваю в сторону одного из работников ранчо, который уже настолько пьян, что пытается «подцепить» девушку, делая вид, будто забрасывает воображаемую удочку.

Салли снова фыркает.

— Ты же не серьёзно. Ты, из всех людей, не имеешь права меня осуждать.

— Я первый, кто признает, что я не святой. — Я поднимаю руки. — Я просто забочусь о тебе. Не хочу, чтобы ты обожглась.

— Я взрослая девочка. Бек Уоллес меня не обожжёт.

У меня сердце срывается с места.

Так всё-таки Бек? Почему он?

Развернувшись и облокотившись левым бедром на стойку, я натягиваю на лицо ухмылку.

— Он недостаточно сообразителен, чтобы тебя зацепить.

Салли глубоко вдыхает, её плечи чуть поднимаются, когда она бросает взгляд через бар. Я следую за её взглядом и замечаю, что Брианна, Леннон и Кейтлин внимательно за нами наблюдают.

— Видишь? — спрашивает Салли. — Ты привлекаешь внимание, даже когда разговариваешь с другой девушкой.

— Ну да. Так это и работает.

— Что это?

— Нужно играть по правилам. Зависть — мощный афродизиак.

Салли переводит на меня свои большие карие глаза. В них загорается какой-то смешной огонёк, заставляя золотые крапинки в радужке вспыхнуть.

— Правда? — в её голосе скользит осуждение. И… что-то ещё. Что-то подозрительно похожее на любопытство.

— Эй, я не придумываю правила. Я просто играю по ним.

Она улыбается.

— Ненавидь игру, а не игрока. Это как раз про тебя.

— Да ладно, Солнце. — Я так скучал по тому, как она заставляет меня улыбаться, несмотря на всю ту чертовщину, что творится у меня в груди. — Ты никогда не сможешь меня ненавидеть.

— Покажи мне, Уай.

У меня снова срывается сердце.

— Показать что?

— Как играть. Я сто лет так не развлекалась.

Жар пронзает кожу. По затылку и под воротником рубашки выступает пот.

Святой Боже.

Эта девчонка понятия не имеет, о чём просит. Она не понимает, что её просьба заставляет меня думать о… многих вещах. В основном связанных с обнажённостью. И с моим лицом между её ног.

А ноги у неё сейчас на виду — в обтягивающих джинсах. На ней пара огненно-красных сапог Bellamy Brooks, плотно обхватывающих её икры.

— Я не собираюсь помогать тебе переспать с кем-то, Салли, — выдыхаю я, поднося пиво к губам.

— Я и не прошу, Уайатт. — Она всё ещё ухмыляется.

Нет на этой земле ничего, чего я бы ей не дал.

И да, может, мысль о том, чтобы заставить Бека Уоллеса ревновать, мне даже нравится — даже если конечная цель Салли меня совсем не радует.

Сегодня вечером Салли будет в моих руках. Сегодня вечером она будет смотреть только на меня. И этого должно хватить.

Должно хватить, потому что весь смысл этой игры — научить её так играть, чтобы в итоге она оказалась в постели с кем-то другим.

Кто знает? Может, увидев её с Беком, я наконец-то осознаю, что между нами никогда ничего не будет. Будет больно, но это как срывать пластырь — один раз, зато навсегда.

И я наконец-то избавлюсь от самой затяжной в мире безответной любви.

— Если хочешь учиться у мастера, — допиваю пиво и ставлю бутылку на стойку, — тебе придётся делать всё, что я скажу.

— Оу. — Салли притворно вздрагивает. — Мне нравится, когда ты командуешь, Уай.

Я киваю в сторону танцпола. Сегодня тут нет живой музыки, но плейлист попался хороший — такой, что хочется двигаться. Смесь новых исполнителей и хитов девяностых — от Shaboozey до Алана Джексона. Пары выходят на площадку, а вместе с ними группы девушек по двое-трое.

— Пошли. — Я отталкиваюсь от стойки и показываю ей рукой идти впереди.

Салли прикусывает нижнюю губу. В её глазах появляется что-то мягкое.

— Спасибо.

— Я делаю это неохотно.

— Нет, охотно. И за это я тебя люблю.

У меня внутри всё взлетает вверх.

Я тоже тебя люблю, Сал.

Но тут же на меня обрушивается знакомое разочарование, когда я понимаю, что её слова не значат того, чего мне бы хотелось.

Салли любит меня как друга. А я в неё влюблён.

Большая, мать её, разница.

Я наблюдаю, как она поворачивается, и следую за ней на танцпол.

Играет Морган Уоллен. Салли поднимает руку, покачивая бёдрами в такт, и я заставляю себя не положить ладонь ей на поясницу. На бедро.

Она чертовски хороша.

Но больше всего меня цепляет то, что она двигается так уверенно. Это даже заставляет меня расправить плечи — нравится, что рядом со мной она чувствует себя настолько свободно.

А потом она бросает взгляд через плечо.

Я прослеживаю за её взглядом и вижу, что она смотрит на Бека.

Он тоже смотрит. Это хороший знак.

Но вот Салли напрягается, её рука опускается вниз.

А это уже плохо.

— Эй.

Её глаза тут же возвращаются ко мне.

— Прекрати смотреть, следит ли за нами Бек. Смотри на меня. Только на меня. Поняла?

Длинные тёмные ресницы Салли дрожат, когда она снова поворачивается ко мне. Даже в сапогах, а у них, между прочим, хороший каблук, она такая маленькая, что мне всё равно приходится наклонять голову, чтобы поймать её взгляд.

— Теперь я понимаю, как это у тебя работает.

То ли мне показалось, то ли в её голосе действительно послышалась лёгкая одышка?

Я делаю шаг ближе и ухмыляюсь.

— В каком смысле?

— Ты умеешь… заставить девушку почувствовать, будто она единственная в этой комнате.

— Запоминай.

Она кладёт ладонь мне на грудь и шутливо толкает.

— Твоя самоуверенность только мешает.

— Ошибаешься. — Я беру её запястье и возвращаю руку обратно к себе на грудь. — Так. Вот так хорошо. Пусть он увидит, как тебе нравится меня трогать.

В её взгляде мелькает неуверенность. Она снова бросает взгляд мне за плечо.

— Нет-нет. Глаза сюда, Солнце. И вторую руку на мою талию.

Салли колеблется, но делает, как я говорю. Она снова напрягается — явно не привыкла к такому. Кладёт руку мне на бок так неуверенно, что кончиками пальцев едва касается кожи сквозь ткань рубашки.

Нет уж. Танцы в стиле средней школы мне не подходят.

Я беру её руку и кладу на ремень, прижимая её ладонь к бедру, чтобы она легла ровно. По телу пробегает судорога, когда один из её пальцев на долю секунды задевает пояс штанов.

От этой девчонки у меня, черт возьми, подкашиваются колени.

— Прости!

— Не надо. — Я прочищаю горло. — Я вообще-то люблю, когда меня лапают.

Салли снова улыбается, напряжение исчезает с её лица, и у меня что-то застревает в груди.

— Ты в этом тоже мастер?

— А как же. Что, кстати, очень кстати, потому что… говорю это с любовью… тебе ещё практиковаться и практиковаться.

Салли прикусывает губу.

— Лапать людей не входит в мой список талантов, нет.

— Зато ты спасительница животных и всего такого.

— Ну да, что-то вроде того.

Я начинаю раскачиваться в такт музыке. Совсем чуть-чуть, так, чтобы она не заметила, когда сама начинает двигаться со мной.

Чёрт, мне нравится, как её руки лежат на мне. Хочется положить свои на неё.

Но это уже опасная территория.

Бек будет следить за нами в любом случае, даже если я не стану трогать Салли. Тем более что я собираюсь показать ей, как следует веселиться.

А красивая женщина, которая отлично проводит время в баре? Да ни один нормальный мужик мимо такого не пройдёт.

Салли хорошо справляется, удерживая мой взгляд. Долгий зрительный контакт немного выбивает из колеи, но мне… даже нравится. Ощущение, будто я сам себя пытаю.

Интересно, сколько я ещё продержусь, прежде чем встать, как пацан в пубертате, и обкончать штаны?

Мы уже танцевали вместе раньше, но это случается редко. Обычно она либо работает, либо стоит на сцене, поёт вместе с мамой.

На секунду позволяю себе представить, что это правда. Что Салли смотрит на меня так, потому что хочет меня. Что я заставлю её улыбаться, смеяться, что мы будем кружиться в танце, пока у неё не выступит пот на коже. А потом я заберу её домой. Уложу в постель. Дам ей то, чего Бек Уоллес не сможет.

— Не против, если я тебя покружу? — Очевидно, я мазохист.

Салли морщит лоб.

— Конечно. Мог бы и не спрашивать.

— Парень всегда должен спрашивать, прежде чем к тебе прикоснуться.

— Окей, папа.

Я хватаю её запястье — ту руку, что лежит у меня на груди. Когда обхватываю его большим и указательным пальцами, меня поражает, какая она здесь хрупкая. Какая маленькая. Подушечки моих пальцев соприкасаются, и между ними остаётся ещё место.

Я чувствую, как её пульс неравномерно бьётся под суставом большого пальца.

— Папочка ещё куда ни шло. Но папа — нет.

Салли громко смеётся.

— Мне страшно спрашивать, ты сейчас серьёзно?

— Я чрезвычайно серьёзен, когда говорю, чтобы ты больше так меня не называла. Давай, Золушка. Пора танцевать на балу.

Отпуская её запястье, я переплетаю наши пальцы так, что её ладонь оказывается прижатой к моей груди. Она тёплая. Настолько мягкая, что внутри у меня сжимается.

Её взгляд на секунду опускается вниз, к нашим рукам, а потом снова поднимается ко мне на лицо.

— Что?

— У тебя жёсткие руки. — Она проводит большим пальцем по верхней части моей ладони. — Прям дико.

— Слишком грубо?

Её карие глаза сверкают.

— Да. Но, кажется, мне это нравится.

— Не развивай мысль. — Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Поднимаю наши сцепленные руки над её головой, образуя арку. — Давай, Солнце. Дай мне, чего я хочу.

— Да, Папочка.

Святой Боже.

— Что я тебе говорил насчёт…

— А я думала, Папочка тебе подходит? — Её глаза лукаво блестят.

Она издевается надо мной, и мне это чертовски нравится.

Когда я перестану чувствовать себя влюблённым придурком?

— Передумал. Определённо не подходит. — Я дёргаю её за руку, подталкивая к повороту. — Не дай бог, мои братья это услышат.

Салли кружится, на её лице сияет огромная улыбка. Она беззвучно повторяет слова под песню Поста Мэлоуна в стиле кантри, пока её взгляд скользит по бару, задерживается на ком-то… и возвращается ко мне.

— Он смотрит, — говорит она. Теперь уж точно запыхавшись. — Бек.

У меня внутри всё скручивается в узел. Инстинктивно я притягиваю её ближе, обхватывая за талию и прижимая к себе.

— Хорошо.

— На тебя тоже смотрят. Надеюсь, я не перехожу кому-то дорогу?

Я опускаю взгляд.

— Пока нет.

— Какой ты остроумный, — сухо говорит она.

Я поднимаю глаза и встречаю её лукавую улыбку.

— Это ещё мягко сказано.

— Самоуверенный.

— Зато работает, верно?

Она пожимает плечами.

— На удивление, да. — Её глаза резко расширяются. — О. О, Уай, подожди. Кажется, это слишком хорошо сработало. Он идёт сюда.

Я так резко дёргаю голову, что у меня трещит шея.

И правда. Бек направляется к нам, его взгляд бегает по моей лучшей подруге с ног до головы, прищурившись в игривом интересе.

— Ты не хочешь, чтобы он подходил? — едва выговариваю я.

— Нет, хочу. Очень даже хочу. Я просто… теперь я нервничаю.

Он заставляет её нервничать? Этот парень не достоин даже касаться её сапог.

Я не осознаю, что сжимаю её руку, пока Салли не вскрикивает.

— Прости, Сал, я…

— Ты сегодня хороша, Салли, — говорит Бек, скользнув по мне взглядом. — Не против, если я вмешаюсь?

Да, блядь, против.

Я настолько против, что с трудом сдерживаю желание двинуть этому парню в челюсть.

Но это расстроит Салли.

А ещё выдаст меня с головой.

И да, я был совсем пацаном, когда умер отец, но никогда не забуду, как он снова и снова твердил мне, что Риверсы не начинают драки. Но всегда их заканчивают.

Так что я отпускаю руку Салли и отступаю назад.

— Ну, развлекайтесь.

Она смотрит на меня, между бровями залегла глубокая морщина.

— У тебя точно всё в порядке, Уай?

— Великолепно. А почему нет? — Я хлопаю в ладони. Чёрт, да теперь уже я сам какой-то напряжённый и неуклюжий. Мне просто… мне надо уйти. — Всё хорошо, Солнце?

Она кивает, чуть быстрее, чем надо.

Я ловлю её взгляд. Не волнуйся. У тебя всё получится.

Её губы медленно растягиваются в улыбке.

— Всё отлично.

Бек берёт её за руку. Салли тут же переводит на него свою улыбку.

Острая боль пронзает меня насквозь. Я не могу на это смотреть. Разворачиваюсь и ухожу с танцпола.

Краем глаза замечаю, как Брианна машет мне, но я не хочу быть грубым — просто не могу тут оставаться.

Мне нужно побыть одному.

Я почти у выхода, когда кто-то хватает меня за руку. Оборачиваюсь и сталкиваюсь с мрачным взглядом Кэша. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Я понимаю, почему он не хочет, чтобы я пересекал черту с Салли. Семья Пауэллов для него тоже как родная. К тому же они играют ключевую роль в работе ранчо Лаки Ривер.

— Что это там у вас с Салли было? — спрашивает Кэш.

Я пожимаю плечами, словно мы оба не знаем, насколько мне снесло крышу от неё.

— Прежде чем ты начнёшь париться, учти: это она попросила меня танцевать.

Кэш наклоняет голову, в его глазах жёсткость.

— Вы были чертовски близки.

— Мы друзья. Разговаривали. Мне разрешено с ней разговаривать, Кэш.

— Только вот взгляд у тебя был далеко не дружеский.

Я не стану это отрицать. Но это не значит, что я обязан подтверждать, что чувствую к ней.

— Ты же понимаешь, что мы оба взрослые люди? — говорю я. — И что, что бы между нами ни было или не было, это не твоё дело?

Кэш выдыхает, его лицо смягчается.

— Я просто забочусь о тебе. Не хочу, чтобы кто-то пострадал.

Поздно.

— Тебе не о чем беспокоиться. Она не хочет меня так. Видишь, она там, с Беком. Всё под контролем, ладно? Всё отлично.

Но мне ни хрена не отлично, когда я выхожу на прохладный ноябрьский воздух.

Мне ни хрена не отлично, когда я сажусь в грузовик и тут же лезу в бардачок, отбрасывая в сторону несколько пачек жвачки, пока не нахожу то, что искал.

Первая затяжка Мальборо слегка кружит голову.

Курить — мерзкая привычка, и я её ненавижу. За исключением тех моментов, когда не ненавижу.

Опуская стекло, я откидываюсь назад и закрываю глаза. Я не хочу, чтобы Салли уезжала из Хартсвилла. Но оставаться она тоже, чёрт возьми, не может.

Я бы сдох.

Хотеть её так, находиться рядом — это меня убивает.

Это пытка.

Самая худшая, самая лучшая, самая сладкая пытка на свете.