Салли

ДРУЗЬЯ ДЕЛАЮТ ВСЕ ЛУЧШЕ

— Раз ты теперь азартная девушка, — говорит Уайатт, продевая поводья сквозь пальцы в кожаных перчатках, — как насчёт того, чтобы устроить гонку на деньги?

Я сижу верхом на Пенни — медно-рыжей кобыле, которая полностью оправдывает своё имя. Каждый раз, когда я приезжаю на ранчо «Лаки-Ривер», я катаюсь именно на ней. Мы с Уайаттом оседлали лошадей в конюшне и теперь выезжаем в ослепительное осеннее утро.

— Мы вчера забыли забрать свой выигрыш, да? — улыбаюсь я.

Прищурившись от солнца, Уайатт чуть приподнимается в седле, чтобы залезть в передний карман. Я невольно ловлю себя на том, что смотрю на его бёдра, плотно обтянутые выцветшим, давно разносившимся денимом его джинс.

В голове вспыхивает картинка — напряжённые мышцы его бёдер, когда он вонзается в меня, его горячее дыхание у моего уха, шёпот: «Только ты, Солнце. Ты — единственная, кого я хочу».

Но он дал мне понять, что хочет только секса. Это было больно, и как бы мне ни хотелось, чтобы он предложил мне больше, но большего не будет. Придётся это принять. Я справлюсь. Ради того, чтобы получить хотя бы то, что он готов мне дать.

Он поднимает передо мной толстую пачку денег.

— Сойер забрал их за нас и кинул в мой почтовый ящик поздно ночью. Удвоим ставку?

Уайатт ростом почти метр девяносто, у него длинные ноги. Но при этом мощные, мускулистые — даже сквозь джинсы отчётливо виден рельеф квадрицепсов. Этот мужчина в невероятной форме, и…

Боже, я ведь действительно увижу его голым, да?

Когда? Как? И какой же восхитительный урон могут нанести эти мышцы?

С тех пор как он прямо сказал, что хочет продолжить начатое вчера, я не перестаю гадать, как всё произойдёт. Часть меня надеялась, что он просто закинет меня на плечо и утащит в постель сразу после кофе.

Но другая часть получает настоящее удовольствие от этого ожидания. Это самая лучшая из возможных пыток.

К тому моменту, когда дело дойдёт до сути, я буду доведена до предела.

Я покачиваю бёдрами в седле, ощущая острую нехватку трения.

— Это почти опустошит мой банковский счёт. Но раз я выиграю, думаю, мне не о чем беспокоиться, верно?

Уайатт расслабленно откидывается в седле и ухмыляется.

— Ты уверенно говоришь, Солнце. Первый, кто доберётся до забора на южном пастбище?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Его голубые глаза сверкают на солнце.

Смех. И желание.

Теперь я знаю, как выглядит желание в его глазах. Едва заметное напряжение в челюсти. Этот горячий, голодный блеск. Как его взгляд невольно опускается к моим губам.

— Готовь свои пятьдесят, ковбой.

Не дожидаясь ответа, я пришпориваю Пенни. Она взмывает в галоп, и моё тело плавно перекатывается в такт её мощным, ровным шагам. Удары её копыт отдаются вибрацией по всему телу, щекоча бока, заставляя меня ухмыляться, словно сумасшедшую, пока мы проносимся мимо загона и вырываемся на открытое пастбище.

— Да ты жульничаешь, мерзавка! — раздаётся за спиной крик Уайатта.

Ветер воет в ушах, воздух свежий и холодный. Волосы разлетаются во все стороны, но мне плевать. Сердце бешено колотится в груди, солнце согревает мою кожу сквозь одежду. В носу привычный запах прогретой земли и кожи.

Я на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь этим мгновением. В мире нет ничего похожего.

Штат Нью-Йорк по-своему красив, но там нет таких бескрайних просторов, где можно нестись, будто сам дьявол за спиной, просто потому, что ты можешь. И солнце там уже не светит так ярко, особенно в это время года.

В университете Итаки у меня практически нет свободного времени — я постоянно работаю, работаю, работаю. Когда я в последний раз ездила верхом просто ради удовольствия?

Никаких дел, никаких обязанностей. Только я и моя лошадь.

И мой очень, очень сексуальный лучший друг.

Позади грохот копыт. Я оглядываюсь через плечо и вскрикиваю — Уайатт быстро сокращает расстояние.

Я не катаюсь так часто, как в детстве, но всё ещё могу заставить его попотеть. В прямом смысле слова.

Крепче сжимая поводья, я подгоняю Пенни. Быстрее. Ещё быстрее. Она мчится легко, её гладкая грива сверкает в солнечных лучах, и по тому, как она гордо держит голову, я понимаю — ей это нравится даже больше, чем мне.

Разве не в этом смысл всего, чем я занимаюсь? Я делаю операции, чтобы животные, как Пенни, могли бегать, как дикие, свободные. Это её предназначение.

Может, и моё тоже. Может, оно у всех нас такое.

Об этом легко забыть, когда ты только и делаешь, что пытаешься исправить этот мир и всё живое в нём, но сам так и не успеваешь этим насладиться.

— Давай, Пенни. Покажем этому ковбою, кто тут главный.

Но Уайатт догоняет нас.

— Жулики никогда не выигрывают!

— Тогда попробуй меня переиграть!

— Это же полный бред!

— Знаю!

— Ты должна была быть моей лучшей ученицей!

— Может, ты просто не такой уж хороший учитель!

— Не заставляй меня доставать линейку!

— Хотела бы я, чтобы ты достал!

Я смеюсь. Мы оба смеёмся. И меня вдруг накрывает безумная мысль: я никогда не была так счастлива. Уайатт пробуждает во мне ребёнка, и, кажется, я уже забыла, что это за чувство.

Оно похоже на свободу. На радость. На бесконечные возможности.

Уайатт вырывается вперёд, его лошадь поднимает клубы пыли. Теперь я могу в полной мере оценить, насколько хорошо он смотрится в седле. Он держится с такой уверенностью, что кровь у меня закипает. Одна рука на поводьях, другая беспечно вытянута в сторону — весь из себя ковбой в своей шляпе, джинсовке и синей бандане, натянутой, чтобы не глотать пыль.

Он поворачивает голову и одаривает меня лихой, беззаботной ухмылкой. Его лицо озаряет улыбка, морщинки у глаз, ярко-голубые глаза сверкают — и он тоже выглядит счастливым. Это удар прямо в грудь.

А что, если я не смогу уехать?

Что, если мы переспим, и всё окажется так потрясающе, что я потеряю голову, признаюсь себе, насколько сильно влюблена, и потом просто не смогу вернуться в Нью-Йорк, потому что сердце разорвётся?

А может, в глубине души я даже хочу, чтобы так и произошло?

Но это ещё при условии, что Уайатту вообще нужно, чтобы я осталась. А, если судить по всему, его интерес ко мне не выходит за рамки физического влечения. Так же, как и ко всем остальным девушкам. Он просто такой человек. И как бы мне ни хотелось думать, что я особенная, что наша история могла бы что-то изменить… боюсь, это не так.

И да, признаться в этом больно.

Но выбирать не приходится. Разве не это я сама себе и просила? Я говорила, что не хочу любви. Мне нужно только целоваться, касаться, заниматься действительно шикарным сексом, и Уайатт предлагает мне всё это на блюдечке. Какая уж тут жалоба.

Но у меня есть право на свои чувства. Просто жаль, что они всё так усложняют.

Я подстёгиваю Пенни в стремительный галоп, и мы быстро догоняем Уайатта. В его глазах мелькает что-то похожее на одобрение, когда мы сравниваемся нос к носу.

Впереди уже виднеется забор — и огромный дуб с голыми ветвями в каких-то пятидесяти метрах.

— Дуб! — кричит Уайатт. — Первый, кто доберётся до дуба!

Несколько бешеных ударов сердца и я тянусь вперёд, чтобы хлопнуть по низко свисающей ветке в тот же самый миг, что и он.

Но всё равно громко заявляю:

— Я выиграла!

— Нет, мэм, не выиграла. Победил я.

Уайатт тяжело дышит, объезжая вокруг массивного ствола, чтобы снова повернуться ко мне. Пот сверкает на его лбу, и я замечаю, как из-под банданы выглядывает кусочек сильной, мускулистой шеи.

Я направляю Пенни вперёд и протягиваю руку, потирая пальцами воздух.

— Давай сюда мои деньги.

— Ни черта ты не получишь, потому что не выиграла.

— Думаешь, я не залезу к тебе в карман? — Я киваю на его джинсы.

Он поднимает брови.

— Хотел бы я на это посмотреть.

Скорее на инстинктах, чем обдуманно, я молниеносно тянусь и засовываю пальцы ему в карман.

Джинса мягкая, прогретая солнцем.

Он тут же перехватывает меня за запястье и вытаскивает мою руку, но, когда я пытаюсь освободиться, не отпускает.

— Хватит, — хриплю я, задыхаясь от смеха.

— Я знаю, чего ты на самом деле хочешь.

— И чего же?

— Немного вот этого... — Он направляет мою ладонь к себе на грудь, затем опускает её ниже, к животу. Ещё ниже.

И, с трудом сдерживая смех, добавляет:

— И вот этого.

Я чувствую, как его мышцы напрягаются, когда он смеётся. Здесь он такой крепкий, широкий, твёрдый.

Кто-нибудь, ущипните меня. Я до сих пор не могу поверить, что могу вот так его касаться.

Я поднимаю руку немного выше, сгибаю пальцы, щекочу его и он тут же резко дёргается в седле, судорожно втягивая воздух. Видеть, как он так смеётся, заставляет и меня смеяться. Так сильно, что я сама не могу дышать.

— Ты же знал, — выдыхаю я, — что я так сделаю. Как ты... — я задыхаюсь, — забыл, насколько ты боишься щекотки?

— Потому что… — проходит секунда. Ещё одна. — Потому что рядом с тобой… иногда трудно думать.

Мои пальцы застывают. И внутри меня тоже всё замирает, когда взгляд Уайатта встречается с моим.

Лёгкий ветерок шевелит длинные, взъерошенные пряди у него на затылке. Он так близко, что я могу рассмотреть медные оттенки в его бороде.

Я даже не осознаю, что смотрю на его губы, пока эти губы не приближаются.

Ближе. Намного ближе.

Уайатт собирается меня поцеловать, да?

Пульс взлетает, губы покалывает в предвкушении, и вдруг…

— Привет, друзья.

Мы с Уайаттом тут же отстраняемся при звуке голоса Сойера. Чёрт, как мы его не услышали? Он ведь на лошади, шагает прямо к нам. Перед ним в седле сидит Элла, его трёхлетняя дочь. На ней розовый шлем для верховой езды, идеально сочетающийся с её розовыми сапожками.

— Доброе утро, Сойер, — я улыбаюсь малышке. — И тебе тоже, Элла. Мы как раз… собирались вас поискать.

Губы Сойера дёргаются в сдержанной ухмылке.

— Правда?

— Элла поедет с дядей Уай? — девочка тянет ручки к Уайатту. — Элла его любит.

— Дядя Уай выглядит так, будто сейчас пытается посадить к себе в седло кое-кого другого, — Сойер прочищает горло. — В смысле… взять с собой.

— Ты можешь не начинать? — румянец поднимается по шее Уайатта.

Сойер смотрит на меня.

— Ладно, только потому что Салли мне нравится. Простите, если мы вам помешали.

— Вы нам совсем не помешали, — отвечаю я слишком бодро. — Просто Уайатт мне денег должен, вот и всё.

— Она попыталась украсть их, залезая ко мне в карман.

Сойер ухмыляется.

— Тут напрашивается шутка про карманы и ракеты, но я её не озвучу, всё-таки дети рядом.

— Ненавижу тебя, — устало выдыхает Уайатт.

Элла болтает ножками, всё ещё тянет руки к нему.

— Элла тебя любит!

— Ах да! Как я мог забыть? — Уайатт направляет лошадь к Сойеру. С лёгким усилием он поднимает девочку из седла, громко чмокает её в щёку и усаживает перед собой. — Я тоже тебя люблю, Элли Белли Бу.

Моё сердце пропускает удар.

Как будто Уайатт и без того недостаточно горяч. Теперь он ещё и милый до невозможности, обнимая свою племянницу.

Клянусь Богом, я сгорю заживо ещё до того, как мы с ним успеем расстегнуть друг на друге хоть одну пуговицу.

— Мы с Салли собирались проверить стадо, — говорит Уайатт. — Присоединитесь?

— Нам как раз туда и надо, — кивает Сойер. — Эта маленькая соня, — он кивает на Эллу, — проснулась только после семи.

Уайатт обнимает девочку, нежно покачивает.

— Красавицам нужен сон, да?

— Поехали, поехали! — Элла возбуждённо болтает ногами.

Уайатт смеётся.

— Ладно, ладно, поехали. Ты как, Солнце? — он смотрит на меня.

Во рту пересыхает. Я сглатываю.

Лучше бы он перестал сегодня быть таким.

Сначала эта откровенность за кофе. Потом гонка, смех. Почти поцелуй. Его забота о племяннице.

А теперь это.

Он проверяет, всё ли со мной в порядке после того, как его брат чуть не застукал нас в этом… почти поцелуе.

Уайатт Риверс мог бы быть чёртовски хорошим парнем.

Что совсем не укладывается в голове, потому что, кажется, этот человек в жизни не состоял в моногамных отношениях. И всё же он попросил меня не спать ни с кем другим, не так ли? А значит, по сути, мы моногамны.

Эта мысль вызывает у меня тёплую волну в груди, даже несмотря на то, что я тут же ругаю себя за излишние фантазии. Да, мы моногамны в том смысле, что не делим постель с кем-то ещё. Но состоим ли мы в отношениях?

— Всё хорошо.

Мы едем ещё минут двадцать. Я слышу и чувствую стадо ещё до того, как оно появляется в поле зрения. Пятнадцать тысяч голов скота — это земля, дрожащая под копытами, густой запах навоза в воздухе и низкое, непрерывное мычание.

Мы пересекаем гребень холма, и у меня перехватывает дыхание. Перед нами во всей осенней красе раскинулась Техасская холмистая местность. Бледная земля вспыхивает яркими красками последних оставшихся на деревьях листьев. Вдалеке виднеется река Колорадо — толстая синяя лента, отражающая ещё более глубокий оттенок безоблачного неба.

А дальше — стадо.

Коровы, сколько хватает глаз. Бурые, чёрные, пятнистые. Лонгхорны, ангусы. Одни огромные, другие совсем молодые, не старше года. Беременных коров можно сразу отличить по набухшим выменам и округлившимся животам, из-за которых они похожи на огромные бочки на тонких ногах.

— Мууу-мышки! — визжит Элла, указывая пальчиком.

Уайатт наклоняет голову, заслоняя её лицо от солнца своей шляпой.

— Хочешь поближе?

— Поехали! — тут же соглашается она.

Он наклоняется чуть ниже:

— Только если ты поцелуешь дядю Уая.

Улыбаясь, Элла целует его в подбородок, а затем морщит носик.

— Ты колючий, как папа.

О, не мне ей это объяснять.

Моё лицо до сих пор слегка чувствительно. Сегодня утром мама даже заметила, что у меня покраснело горло, и мне пришлось срочно выдумывать какую-то чушь про аллергию на новый гель для умывания.

Как же я хочу снова жить одна. Жаль только, что моя следующая квартира будет в Итаке, Нью-Йорк.

На самом деле, я хотела бы, чтобы она была здесь.

И чтобы я снимала её вместе с одним конкретным ковбоем.

Уайатт первым направляется вниз с холма, а мы с Сойером следуем за ним на несколько шагов позади.

— Похоже, вам с Уайаттом вчера было весело, — говорит Сойер негромко. — Он мне сказал…

— Я знаю, — я снова краснею. — Всё понимаю, Сойер. Да, это немного странно, что мы притворяемся парой. Но Уайатт выручает меня, и я ему за это благодарна.

— Уж больно вы хорошо притворяетесь.

Я пожимаю плечами.

— Мы давно знаем друг друга. Это помогает.

— Так. И ты даже не рассматриваешь вариант встречаться с моим братом, потому что?..

Мне становится жарко.

— Потому что Уайатт — это Уайатт. Он не хочет ни с кем встречаться. Тем более со мной.

Сойер бросает взгляд на брата.

— Я бы не был в этом так уверен. Думаю, он хочет быть с кем-то. Хочет осесть. Просто боится снова рисковать сердцем после того, что случилось с нашими родителями.

Моё собственное сердце болезненно сжимается.

— Это логично. Никто не хочет снова переживать такую боль… такую потерю.

— Ты делаешь его лучше, знаешь? Он всегда счастливее, когда проводит время с Салли Пауэлл.

Я молчу, не зная, что сказать.

— Так было и с ним, и с мамой, — продолжает Сойер. — Они были как два сапога пара, со своими книжками и сладкоежками. Сладкоежками? Или сладкими зубами? Как тут правильно?

Я смеюсь.

— Без понятия.

— Надо будет у Кэша спросить. Но суть в том, что с тех пор, как она умерла, он никого не подпускал близко.

Он делает паузу.

— Никого, кроме тебя.

Я краем глаза смотрю на Уайатта. Он, как всегда, держит поводья в одной руке, а второй обнимает Эллу. Он наклоняется, что-то шепчет ей, и я слышу, как она смеётся сквозь шум стада.

Глаза вдруг начинают щипать. Я моргаю и быстро вытираю нос.

— Ты в порядке? — спрашивает Сойер. — Я не хотел…

— Не извиняйся. Спасибо, что сказал это. Просто… иногда я забываю, насколько вы близки. Насколько вы хорошо знаете и любите друг друга.

Сойер улыбается.

— Мы знаем тебя тоже, Салли. И любим тебя тоже.

Чёрт. Ну всё, теперь я точно расплачусь.

Одна из тысячи причин, почему я всегда буду любить Хартсвилл, — быть частью чего-то.

Вне этого городка — по крайней мере, там, где мне довелось жить, — так мало людей вообще утруждают себя тем, чтобы сказать «привет», не говоря уже о том, чтобы узнать тебя по-настоящему.

Но здесь есть то, чего нет нигде. Настоящее чувство дома.

Я уверена, что такое чувство существует и в других местах. Но я никогда не пущу там такие же корни — не заведу таких же отношений, которые длились бы десятилетиями, как здесь. Может, поэтому мне так трудно воодушевиться перспективой долгой жизни в Нью-Йорке.

— Я тоже вас люблю, Сойер.

А ещё я влюблена в твоего брата.

Но я всё ещё не уверена, что он хочет того же, что и я.

Я всё ещё не уверена, что у нас вообще есть шанс быть вместе, даже если Уайатт действительно чувствует то, о чём говорит Сойер.

— Я лишь прошу тебя не списывать его со счетов, — говорит Сойер.

Я нахмуриваюсь.

— Со счетов?

Но в этот момент мы уже спускаемся вниз, и голоса ковбоев, работающих со стадом, заглушают всё остальное. Я благодарна за эту передышку, даже несмотря на то, что умираю от желания продолжить разговор.

Как только мы оказываемся среди коров, мне легко переключиться в режим ковбойки. Я обожаю, когда моё тело работает так, как должно, этой ночью я вырублюсь, как младенец. Мышечная память мгновенно возвращается, и я без проблем помогаю Уайатту отделить несколько отставших коров от стада.

Пенни отлично чувствует скот, она улавливает движения коров и мгновенно реагирует, что значительно облегчает мою задачу.

Я спрыгиваю с седла, чтобы осмотреть телок, а Уайатт с Эллой остаются верхом, держа их отдельно от остального стада.

— У этих мамочек просто очень крупные малыши, — заключаю я, снова забираясь в седло. — У вас будут крепкие телята.

Уайатт ухмыляется, а затем оборачивается к племяннице.

— Готова увидеть маленьких коровок, Элла?

Но Элла не отвечает. Вместо этого она смотрит то на него, то на меня, её огромные голубые глаза распахнуты с любопытством.

Будто она ощущает эту напряжённую, но радостную энергию между нами.

В голове мелькает картинка — ещё один голубоглазый малыш, только с тёмными волосами, как у меня.

Что, чёрт возьми?

Я тут же подстёгиваю Пенни, заставляя себя выбросить эту мысль из головы.

Уайатт и Элла остаются рядом, пока солнце поднимается выше. Мы обсуждаем коров, которых недавно лечили с отцом. Они выглядят здоровыми и сильными. Говорим о зарослях и травах на пастбище, и Уайатт спрашивает, какие растения стоит добавить или убрать, чтобы сделать рацион стада более питательным.

— Ты двенадцать лет не жила в Техасе, а, конечно же, знаешь ответ на этот вопрос, — фыркает Уайатт, когда я перечисляю ему список местных видов, которые могли бы прийтись коровам по вкусу.

Я пожимаю плечами.

— Я же говорила, что скучаю. Иногда, когда тоска по дому накатывает слишком сильно, я просто читаю об этом ради удовольствия.

— Чёрт, ты правда сильно скучаешь.

— Да. Очень.

— Но меньше, чем раньше, верно?

— Нет. — Я качаю головой. — Больше.

Уайатт сузил глаза. Он молчит, аккуратно придерживая Эллу, пока та жует батончик гранолы, которую ей дал Сойер.

— Ну, — наконец говорит он, — со временем станет легче.

Вот только в этом-то и дело.

Я не думаю, что станет. Я всегда буду скучать по таким дням. По времени, проведённому с самыми дорогими мне людьми. В самом дорогом мне месте. Я всегда буду скучать по Уайатту. И после того, что сказал Сойер…

Я начинаю задумываться.

А вдруг Уайатт будет скучать по мне тоже?