Салли

Переубеди меня

Я смотрю на широкую спину уходящего Уайатта, и у меня сжимается грудь.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

Мне кажется — вернее, я просто обязана это себе придумать, но мне кажется, что в его глазах была боль. Боль и что-то, удивительно похожее на тоску.

У меня в животе всё переворачивается. В этом нет никакого смысла. Нам было так весело играть в покер. Слишком весело? Может, поэтому Уайатт не позволил мне уйти с Беком?

Или он тоже почувствовал это — то самое напряжение между нами, когда мы флиртовали, касались друг друга, поддразнивали? Глухая пульсация между моих бёдер — доказательство того, насколько я была возбуждена… есть возбуждена… от того, как Уайатт делал то, что у него всегда получается чертовски хорошо: заставлял меня чувствовать себя единственной женщиной в комнате.

Сегодня ночью он заставил меня чувствовать себя единственной женщиной, которую он хочет.

Подыгрывать ему было так легко. Я не боялась, что он вдруг потеряет ко мне интерес. Я не обдумывала каждое слово перед тем, как сказать. Он просто учил меня играть, в прямом и переносном смысле, и я играла, поддаваясь его уверенности, его лёгкости, тому, как он управлялся со мной.

С его руками на моём теле, с его голосом у моего уха я чувствовала, что не могу ошибиться. Он заставлял меня чувствовать себя желанной. Безопасной.

А когда чувствуешь себя в безопасности и желанной, можно просто быть собой. Это было чертовски весело.

В груди у меня растёт тупая боль.

Я хочу Уайатта столько, сколько себя помню. В этом нет ничего нового.

Но эта обжигающая, острая потребность, которая накрыла меня сейчас, вкупе с воспоминанием о его руках на моей шее, на бёдрах, на пояснице — это новое ощущение, и оно грозит разорвать меня изнутри.

Я смотрю налево, туда, куда ушёл Бек, и часть меня говорит, что я должна пойти за ним. Уайатт взрослый человек. Он сам разберётся. Если бы ему было что мне сказать, он бы сказал.

Но мысль о том, чтобы оставить его одного сейчас, оставить всё это недосказанным, неразрешённым, не даёт мне покоя.

Я поворачиваю направо, хватаю у двери своё пальто. Но, выйдя на прохладный ночной воздух, не надеваю его. Холод приятно освежает мою раскалённую кожу.

Стоянка почти пуста. Позже, чем я думала. Видимо, время летит незаметно, когда притворяешься, что встречаешься с лучшим другом.

Грузовик Уайатта сверкает в свете прожекторов у амбара. Пассажирская дверь открыта настежь. В кабине что-то шевелится.

Через мгновение Уайатт выходит из машины. Шляпа по-прежнему на его голове, а в губах зажата незажжённая сигарета.

Это тревожный знак. Я чувствовала запах табака от него раньше — Уайатт из тех, кто не откажется от сигареты на вечеринке, но при мне он никогда не курил.

Гнев, острый и внезапный, поднимается внутри. Игнорируя то, как вместе с ним растёт и моя потребность в этом человеке, я направляюсь прямо к нему.

— Уайатт Бенджамин Риверс, какого чёрта ты делаешь?

Он поднимает голову, и свет фонарей вспыхивает в его глазах. В темноте они кажутся жидкими. Я подхожу ближе, слишком близко, но мне всё равно, и вижу, что его зрачки расширены.

Сигарета покачивается, когда он отвечает:

— Разве ты не должна гоняться за Беком?

— Заткнись и скажи, что случилось.

— Это был хороший вечер, Сал. Я показал тебе, как расслабляться, да? — Он наклоняет голову, поднося руку ко рту. Его палец замер на кнопке красной зажигалки. — Давай не будем всё портить.

— Ты портишь его сам, когда не говоришь со мной. — Я наклоняюсь, заставляя его снова встретиться со мной взглядом. — Я волнуюсь за друга и не уйду, пока не узнаю, что происходит.

— Друга, — усмехается он.

Щелчок зажигалки, и пламя высвечивает резкие тени на его лице. Я не могу отвести взгляда от его сильного, прямого носа, от его полных губ, от медного оттенка в его щетине.

Он красив.

Но затем он наклоняется, чтобы прикурить, и прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я вырываю сигарету у него изо рта.

Мои пальцы случайно касаются его губ, и по мне пробегает жар, отчего я едва не теряю равновесие.

— Что это значит?

Его глаза долго ищут что-то в моих. Мой пульс бешено скачет. Наконец он глубоко вдыхает, плечи расслабляются, рука опускается.

— Это значит, что мне не нравится притворяться, будто мы встречаемся.

Моё сердце падает вниз. Мне безумно стыдно, потому что к глазам подступают слёзы.

— О. Ладно. Я… понимаю. Просить тебя об этом было… — я выдавливаю жалкий смешок, — неправильно. Извини. Но я думала… ну, нам ведь было хорошо. Это действительно было весело…

— Вот именно. — В его глазах мольба, когда он смотрит на меня. — Мы отлично справились. Бек определённо хочет увезти тебя домой. Как он мог не захотеть? Ты была чертовски уверенной в себе. Ты играла в покер так, словно тебе нечего терять. И, помимо всего прочего, ты выглядишь сногсшибательно в этом платье.

Его взгляд скользит вниз по моему телу — быстрый, горячий, отчего соски тут же напрягаются и становятся болезненно чувствительными.

— Но я… Салли, если я скажу честно…

— Пожалуйста. Пожалуйста, будь честен.

Потому что мне нравится честный Уайатт. Мне нравится и его игривая сторона. Но тот, кто не боится быть уязвимым? Вот тот Уайатт меня по-настоящему завораживает.

Он снова вздыхает, отводит взгляд, поворачивает голову так, что я могу вволю налюбоваться резкими, мужественными линиями его челюсти.

— Мне ненавистна сама мысль об этом — о том, что ты уйдёшь с ним. У меня нет никакого права так говорить, но это точило меня весь вечер, и я… Честное слово, я знаю, на что согласился. Я хочу, чтобы ты получила то, что тебе нужно, Сал. Но мысль о том, что ты пойдёшь за этим к кому-то другому… — Он не двигает головы, но его глаза встречаются с моими. — Мне от этого паршиво.

Внутри меня всё рушится. Будто бомба взорвалась в моей кровеносной системе, отправляя ударные волны в каждую клетку моего тела.

Между нами разрастается напряжённая, электрическая тишина.

Он правда это сказал? Он действительно открывается мне?

Потому что это чёртова исповедь. И тот голый, уязвимый взгляд в его глазах — тот, в котором читается страх, но он всё равно смотрит мне в лицо — это всё.

То, что он позволил себе снять маску, что не заполнил эту тишину шуткой или отговоркой — это всё.

Не говоря уже о том, что он только что признался.

Неужели он действительно хочет меня так же, как я его?

— Уай… — тихо говорю я.

— Да, — отвечает он так же тихо. Так же напуганно. — Я знаю, что у нас с тобой ничего не может быть. Но это не значит, что я не думал об этом весь вечер. Дольше, если уж начистоту.

Я должна быть на сто процентов уверена, что мы говорим об одном и том же.

— Думал о…

— Не заставляй меня это говорить. Ты знаешь, Солнце. Ты знаешь, что я хочу быть тем самым парнем для тебя.

Моё сердце вылетает из груди. Просто вырастает пара крыльев и уносит его куда-то прочь, оставляя меня неспособной дышать, думать, осознать.

Неужели Уайатт возбуждён из-за меня так же, как я из-за него?

Неужели он предлагает мне переспать с ним вместо Бека? Потому что наверняка именно это он имеет в виду, говоря, что хочет быть моим парнем. Что хочет быть тем, к кому я прихожу, когда… кхм… у меня есть определённые потребности.

Мне хочется рассмеяться от абсурдности этого всего.

Но в том, как его взгляд медленно скользит по мне, нет ничего абсурдного.

Его глаза задерживаются на моей груди, а потом снова поднимаются к лицу.

— Ты мёрзнешь. Надень пальто, — говорит он, кивая на моё пальто, которое я по-прежнему держу на сгибе руки.

Но я не хочу надевать пальто. Честно говоря, я бы очень хотела снять с себя кое-что.

Это глупо. Ты играешь с огнём. Будь осторожна. Будь осторожна. Будь умной.

Переспать со своим лучшим другом детства — это определённо не самое умное решение. Где-то внутри меня голос твердит, что я путаю страсть с любовью, и именно поэтому изначально выбрала случайного ковбоя. Там не было риска. Там не было шанса разбить себе сердце, потому что у меня не осталось в Хартсвилле достаточно времени, чтобы влюбиться в кого-то нового.

Но Уайатт? Он из тех, кто ломает сердца.

И он не новый. Я знаю его всю жизнь. Он мой самый любимый человек на этой планете.

А это значит, что пересечение этой границы с ним — переход в формат «друзья с привилегиями» — может закончиться настоящим хаосом.

Но у этого есть и другой потенциал.

Чудовищно соблазнительный.

И если я чему-то научилась за этот вечер, так это тому, что риск бывает оправдан.

Давайте будем честны: я бы не смогла держать руки при себе рядом с этим Уайаттом — честным — даже если бы попыталась.

Пора и мне быть честной.

Кажется, его смелость заразительна.

— Надень пальто, Салли, — предупреждает Уайатт.

Я выпаливаю слова, пока не потеряла решимость:

— Я забыла, как целоваться. Нет, подожди, чепуха. Я умею целоваться. Просто не умею отключать голову и… просто потеряться в моменте. Потеряться в поцелуе. Мне бы не помешала практика.

Он замирает.

— Ты серьёзно?

— Ну, я как бы могу обойтись и без этого. — Нервный смешок. — Но я не могу сказать, что получаю от этого удовольствие…

— Просто обходиться — это удручающе. — его челюсть напрягается.

— Вот именно. — Я делаю шаг вперёд на дрожащих ногах и поднимаю сигарету. — Можешь забрать её обратно. Но я не останусь, чтобы смотреть, как ты её куришь.

Его ноздри раздуваются, пока он переводит взгляд с меня на сигарету и обратно. Мне нужно убедиться, что он тоже готов переступить эту черту. Действия говорят громче слов. А пока что всё, что он мне дал — это… ну, откровенно говоря, очень милые, пугающе сексуальные слова. Но всё же — это только слова. Он так и не сделал никакого шага.

— Бери. — Я прижимаю сигарету к его груди. — Прости, что сказала то, что сказала о поцелуях. Я и так уже слишком многого у тебя просила.

Он перехватывает меня за запястье, и у меня тут же учащается пульс от того, насколько уверенно и крепко он меня держит.

— Не делай так.

— Не делать что?

— Не решай за меня заранее, что ответ будет «нет», даже не задав вопроса. Просто задай, чёрт возьми, вопрос, Салли.

Уголки моих губ подрагивают, даже несмотря на то, что я смутно осознаю — я, возможно, сейчас просто возьму и грохнусь в обморок.

— Ну, знаешь, говорят, что если делать предположения, то можешь оказаться в заднице.

— Спроси.

Теперь мой голос дрожит, когда я говорю:

— Поцелуешь меня?

— Как тебе нравится?

— Не знаю. Как и всем?

Он шумно втягивает воздух через нос.

— Я не повторю этот вопрос, Сал. Тебе нужно быть конкретной. Иначе ты не получишь то, что ищешь.

Я замираю на одно паническое сердцебиение, потом на другое.

Не загоняй себя. Делай ход.

— Я… хочу почувствовать что-то. Хочу, чтобы время остановилось и я оказалась именно там, где должна быть. Чтобы не хотелось быть в другом месте, с другим человеком, потому что сам поцелуй настолько чертовски потрясающий. Я хочу утонуть в нём. Просто… да, я хочу чувствовать.

— Ага. Значит, тебе нужна трансцендентность. — он касается костяшкой пальца козырька своей шляпы, откидывая её назад — так же, как делал в амбаре.

Лукавая искра в его глазах заставляет меня чувствовать себя чуть менее неуверенно.

— Что-то вроде того, да.

С каких пор наклониться к нему стало таким естественным? Обычно мы не стоим так близко.

Хотя, если уж на то пошло, мы и не обсуждаем обычно, как будем целовать друг друга, после откровенного флирта, наполненного касаниями игры в Техасский Холдем.

Сегодня точно ночь открытий.

И, честно говоря, мне нравится это ощущение — будто я заново проживаю свои «впервые». Первый свидание. Первое знакомство с родителями.

А теперь — первый поцелуй.

— Повезло тебе, — о боже, о боже, Уайатт скользит рукой к моему лицу, его ладонь легко направляет мои губы вверх, — я в хороших отношениях с Богом. Скоро ты будешь часто произносить Его имя. Хотя, в конце концов, я бы хотел, чтобы ты произносила моё.

Я обожаю, что он всегда знает, когда именно мне нужно рассмеяться.

Моя кровь кипит, голова кружится, я так волнуюсь, что, кажется, просто разорвусь на части. Но в этом касании — в его нежном, лёгком, естественном прикосновении — есть что-то одновременно успокаивающее и до неприличия возбуждающее.

Я смеюсь.

А потом он наклоняется.

Последнее, что я вижу, прежде чем он прижимает губы к моим — это мужественный изгиб его шеи.

Его нижняя губа идеально ложится между моих.