– Цель вашего визита? – Пограничник смотрел в монитор неотрывно, и Игги почудилось, что все эти обезличенные вопросы всплывают там и одним своим появлением требуют безотлагательного оглашения.

– Я хочу найти могилу отца. – Он пытался сойти за своего, но мягкий «эль» сдал его даже раньше, чем неестественно сдвинутое к первому слогу ударение в «отце».

В конце концов, на что он надеялся? На протяжении веков русский был не только языком величайших романистов и обреченных на посмертную славу поэтов, ему приходилось обслуживать нужды иного толка – революции и перевороты, заговоры и гражданские войны, декабристы и петрашевцы. Тем надо было сходу отличать чужих от своих, и язык помогал делать это безошибочно.

– У вас есть какие-то основания полагать, что ваш отец упокоился на нашей земле? – Пограничник так надавил на принадлежность этой земли, что Игги моментально почувствовал себя безнадежно чужим.

– Есть.

– Вас кто-то ждет? Встречает?

– Нет, бабушка умерла пять лет назад, больше здесь никого не было.

– Другие родственники?

– Мама живет в Германии, дядя тоже.

– В Германии? – В голосе пограничника переливалось скользкое, будто угорь, недоверие. – А имя у вас самое что ни на есть русское – Игнат.

– Это в честь отца.

На «отце», так же недостоверно ударенном, как и в прошлый раз, над головой пограничника замигала тревожная лампа, какие Игги прежде видел только в сериалах про скорую помощь. И тут же не пойми откуда появился мужчина в штатском, легонько подхватил Игги под локоть, повел на улицу, к автобусу.

– Багаж свой заберите. – У нового персонажа Иггиной истории голос оказался удивительно бесцветным, водянистым, и от этого стало не по себе.

– У меня только рюкзак.

– Вот и отлично. Тогда пройдемте.

Там, куда им довелось пройти, было душно и остро пахло чем-то химическим, так пахли аэрозоли от комаров, которые мама покупала ему с собой в походы, а он наотрез отказывался их брать. В остальном – ничего примечательного: стол, несколько разномастных стульев, высокий металлический шкаф с торчащим из дверцы ключом, подрагивающая лампа дневного света. Вот и всё, пожалуй, ни окон, ни добрых предчувствий.

– Рюкзак откройте.

Игги не успел ничего открыть – ловкая рука уже вываливала на стол его нехитрый скарб: несколько сменных футболок, до нелепого цветастое белье, ноутбук и бумаги, смятые листы А4, распечатанные накануне, еще дома, на случай, что в путешествии не найдется ни электричества, ни генератора.

– А это что?

– Я пишу книгу, это черновики.

– Мга? – Бесцветный голос заиграл ироничными переливами. – И о чем же может быть книга с таким обнадеживающим названием?

– Это история моих родителей.

Не менее ловкая рука пролистнула страницы, с первой по последнюю, словно там, среди офисной безликой бумаги, могла спрятаться какая-то шальная контрабанда. И она ведь там была, просто Игги забыл о ней.

– Стихи вы тоже пишете?

Серый замятый листок с размашистым вольным почерком, выцветшим до бледно-голубого, ни разу еще не оказывался так близко к месту своего рождения за последние двадцать лет. Это была особенная близость, географическая, близость, способная дать фору любому эфемерному родственнику.

– Стих написал папа, это единственное, что нам от него осталось.

– У вас прямо-таки литературная династия, – голос закашлялся и продолжил на октаву ниже: – Итак, посмотрим, что у нас тут.