– По-моему, по этому адресу нет никакого склада ни с чем.

– Комендант сказал: «объект особого значения». Так что наверняка будет что-то в этом роде. На, держи.

Они стояли во дворе-колодце – небольшом пространстве между домами, которые тесно прижимались друг к дружке, окружив Светлова и Зойку со всех четырёх сторон. Любое громкое слово здесь отдавалось эхом, и все почему-то старались говорить тише, словно боясь, что кто-то услышит.

Светлов присел перед Зойкой, протянул ей свёрток и раскрыл: это оказался кусочек хлеба, завёрнутый в носовой платок. Зойка обрадовалась, взяла хлеб, но есть не стала, лишь аккуратно завернула обратно и положила в карман.

– Ты чего? Ешь! Это ж тебе, – удивился Колька.

– Я потом, за столом. А то крошки упадут. Потеряются, – обыденным тоном ответила Зойка.

Колька кивнул.

– И то верно. Молодец.

Из окна ближайшего дома на них выглядывали дети. Ещё одни узники бумажных «решёток», которым хотелось, чтобы их тоже пришёл кто-то забрать.

– Идём, мне надо торопиться. – Колька поднялся, взял Зойку за руку и повёл из двора. Если бы они обернулись, то увидели бы трещину, идущую по стене дома до самой крыши, а вдоль трещины окна нескольких этажей, и в каждом окне – хотя бы одна пара детских глаз, которая наблюдала за ними в полной тишине. Но Колька и Зойка смотрели вперёд, а впереди, им навстречу шёл солдат, ведя перед собой пару мальчишек ещё младше Зойки. Они разминулись, и старшина с племянницей вышли на улицу через арку.

По дороге, недалеко от интерната они услышали детские возгласы:

– Газеты, газеты! «Ленинградская правда»! «Смена»! Подходите! Газеты!

Мальчик стоял в деревянном киоске, держа в руках стопку газет, и воодушевлённо привлекал внимание прохожих. Правда, от киоска того не осталось ни потолка, ни даже большей части стен – только одна стояла, передняя, опираясь на несколько досок, сохранившихся от боковых. В ней было окно, через которое мальчик и раздавал газеты. Тем временем старик и женщина, вероятно, его дедушка и мама, были тут, рядом – они разбирали доски разрушенного киоска на дрова. Здесь же валялись и обрывки газет, которые мама тоже подбирала – на растопку сгодятся. Если приглядеться, можно было бы увидеть, что и мальчишка «продавал» оборванные газеты, от которых в лучшем случае по листку осталось. Дедушка недовольно взглянул на маму и кивнул ей на сына: чего, мол, без дела стоит, пусть помогает. Мать выпрямилась было чтобы окрикнуть мальчика, но так и не произнесла ни слова, только смотрела, как он раздаёт газеты, и как некоторые даже берут, оплачивая только улыбкой. Мать молча вернулась к сбору досок. Дедушка тоже не смог ничего сказать внуку.

Идти до «особо важного объекта» было не очень долго и всё же нужно было преодолеть пару мостов и несколько улиц. Колька и Зойка шли мимо пустых троллейбусов, которые стояли, обесточенные, на дорогах, опустив свои усики, словно уставшие жучки. Они были почти единственными обитателями этих холодных дорог. Из окон домов выползали трубы буржуек – самодельных печек, похожих на пузатых комариков с длинными-длинными трубами-носиками. Эти носики протискивались между стенами и матрасами, которыми забивали пустые рамы, когда стекла выбивало ударной волной. Из носиков печек шёл дым, но не сейчас – днём все на работах, тепло экономят. Дом словно застыл в ожидании – когда же хозяева вернутся. И всё же город не замер на совсем, он жил свою непростую жизнь. На стене одного из домов женщина вешала объявление: «Меняю дрова на хлеб». Там висели и другие объявления: кто-то предлагал сделать печку-времянку, кто-то обмен. Кто-то продавал кипяток: «Часы продажи: с четырёх до шести. Один литр на человека, цена 3 копейки за литр». А напротив этого объявления, на замёрзшей поверхности одного из каналов, собралась группа людей, которая набирала в проруби ледяную воду.

Завернув за дом с объявлениями, Колька вдруг закрыл Зойке глаза ладонью. Зоя убрала его руку.

– Я взрослая уже, дядь Коль. Это не обязательно.

И оба они проводили взглядом печальную процессию: две женщины, замотанные в шарфы и шапки так, что почти не видно было лиц, тащили за собой санки. На санках лежал тот, кому не хватило либо дров, либо хлеба, либо воды. И теперь, укрытый простынёй, он лежал на санях, ожидая прибытия в своё последнее пристанище.

– Голод не тётка… – сказала задумчиво Зоя, когда они разминулись с женщинами и вышли на последний квартал, отделявший их от искомого адреса.

– Откуда ты такие выражения знаешь? – спросил Колька.

– Воспитательница в интернате говорит. Дядя, а ты уверен, что адрес правильный? Как-то оно тут всё на склад с оружием совсем не похоже.

– Замаскировали, наверное. Предосторожность от бомбёжек.

Светлов и Зоя шли вдоль длинного забора, пока, наконец, не увидели табличку с адресом: «Парк Ленина», а номер – стёрт. Но судя по окрестным домам, там должно было быть написано «один», как и в записке, которую дал Светлову Демидов.

– Это что за дела? – возмущённо и удивлённо сказал Светлов, оглядев свой будущий объект охраны.

– И правда «особого значения», – улыбнулась Зоя.

Они стояли перед полуразрушенными воротами. На двух больших колоннах по бокам раньше восседали сторожи: два слона и два белых медведя. Теперь колонна осталась лишь одна, да и с той медведь сбежал, а слон хобот потерял. На самих воротах красовались покосившиеся буквы, которые складывались в слова: «Зоологический сад».

– Ошибка, что ли… Пойдём посмотрим, есть ли кто. Спросим, вдруг с адресом путаница.