Самая смешная за всю войну история приключилась с местными кришнаитами.

Кришнаиты – милая и малочисленная религиозная организация (кто сказал секта?). На все тридцать миллионов гражданского населения бывшей единой Украины кришнаитов было едва три тысячи, считая сочувствующих и неопределившихся. Примерно то же и в России. «Левада-центр» (ой ты, Левада-степь, краля, баштан, вареник) опрашивал население относительно религиозной ориентации. Более тридцати процентов заявили себя православными, второе место осталось за атеистами с их двадцатью с хвостиком (и рожками) процентами, далее мусульмане-суниты, коих идентифицировалось около пятнадцати процентов. Индуисты с их ноль-точка-восемь процента оказались ближе к концу списка, между иудеями (ноль-точка-шесть) и католиками (один-точка-два). И то, на самом деле, очень много. Потому что иудеев – всего ноль-точка-шесть. А включишь телевизор или, там, газету откроешь, и так не скажешь. Может быть, они запрятались в других категориях: среди мусульман-шиитов, например. Но во всём мире примерно так же. Индуистов немного, за исключением мест компактного проживания: например, в районе Уэмбли города Лондона индуистов ощутимо больше, чем в среднем по графству Йорк. И в Индии тоже, нет-нет да и встретишь индуиста. А ещё ведь не все индуисты – кришнаиты. Среди индуистов встречаются и шиваиты, и йоги-айенгара, и трансцендентальные медитаторы. В общем, мало их, мало на нашей грешной планете. Тем более забавно и удивительно, что так совпало. О чём далее.

Когда началась война на Донбассе, большинство кришнаитов Украины отнеслись к этому событию философически. Потому что, согласно учению Бхагавад-гиты, каждый из нас полностью духовен, а хохол или там кацап – это чисто телесные определения. По поводу принадлежности земли и границ государства вспоминали слова Свами Прабхупады: некоторые люди понавтыкают в землю палок, назовут их «границы», сидят и лают друг на друга: «это моё! и то моё!». В следующей жизни такие государственники и патриоты родятся собаками. Будут сидеть на цепи и облаивать прохожих, идущих мимо забора. Относительно «Крым наш» или не наш фундаментальные кришнаиты пожимали плечами: понятно же, что Крым не наш и не ваш. Крым – Кришны. Как и всё остальное.

Однако была малая часть кришнаитов, которые приняли сторону, одну или другую. Их было ещё меньше, чем всех вообще кришнаитов и индуистов, но они вели себя очень активно. Понятно почему. Фундаментальный индуист должен три раза в день прочитать мантру «гаятри», повторить на чётках сто тысяч имён Вишну, помолиться у алтаря и почитать литературу на санскрите. И это всё после того, как отстоял смену на заводе или в шахте отработал, или хотя бы просидел восемь часов в офисе. К вечеру едва остаются силы для того, чтобы с женой заняться разрешённым сексом (исключительно для зачатия благочестивого потомства). И вот – опять в интернет зайти не успел! Ладно, может быть, завтра.

Так что тематические сайты и форумы, равно как группы и ленты в социальных сетях, были временно оккупированы не фундаментальными, но политически мыслящими адептами индийской религии. И вместо «ом», «шанти», «намасте» и «Харе Кришна» контент переполнился призывами к взаимному истреблению, ожесточёнными спорами и беспощадной контрбатарейной борьбой. Каждая сторона в обоснование своей позиции приводила цитаты из санскритской литературы (одни и те же цитаты), мнения великих гуру прошлого (высказанные когда-то давно по совершенно иным поводам) и собственные мистические озарения. Кришнаиты даже влились во всеобщую «готскую полемику» (она же гуннская, она же готско-гуннская или сокращённо ГГ). Поскольку готы – арии, а Веды – арийские священные писания, и Бхагавад-гита рассказывает о битве великих ариев и излагает учение арийского Бога, то принадлежность к готам как бы автоматически означает божественное сознание и правоту. Враги же ариев – дикари, варвары, йэху, и должны быть покорены, а лучше – физически уничтожены. Естественно, что каждая сторона заявляла себя ариями и готами, а противоположную – дикарями. Обе при этом ссылались на некие «славяно-арийские Веды», которых, как оказывалось при более внимательном рассмотрении вопроса, никто не видел, не читал, и которые, вероятно, были сочинены тем же предприимчивым человеком, что в Америке составил «Книгу Мормона».

Но это всё разговоры. В так называемой «блогосфере» много было разговоров, но из виртуальных «моджахедов» мало кто взял в руки настоящее, металлическое, оружие. Мало было таких среди нормальных людей, а среди кришнаитов – ещё меньше. В живой жизни телесные кришнаиты сохраняли нейтралитет; часто, как и все, покидали поле телесной битвы, транспортируя свои тела в места более для тел комфортные и безопасные. Центральный молельный дом Луганского «Общества сознания Кришны» находился по адресу улица Ленина 10, в домике бывшего детского сада. Седьмого июня молельный дом был закрыт. Кришнаиты разъехались или затаились.

И только редкие, редкие единицы вступили в войска той или иной стороны. Так мало их было, что задумай та или иная сторона собрать тематическое подразделение, то не хватило бы ни у кого на батальон. И на роту. Даже взвода «Кришна» не составилось бы ни на той, ни на другой стороне. Поэтому воевали редкие единицы вооружённых кришнаитов в общих с православными, католиками, мусульманами и язычниками батальонах. Условный фронт войны был обширен, войска исчислялись тысячами, и совпадение в одном месте редких птиц было почти что исключено. И тем не менее, состоялось. Наверное, у Кришны есть чувство юмора. Своеобразное.

Однажды, после короткой стычки с не туда заехавшей на автобусе группой боевиков Готского батальона, в руках ополченцев оказался пленный «гот». Он был слегка контужен от близкого разрыва гранаты, но осколками его не задело, от контузии отошёл быстро, но поздно – осознал себя связанным проволокой и болтающимся, как свинья в мешке, между недружественными ногами на жёстком ребристом полу «уазика» типа «батон». Привезли на окраину городка и выгрузили в подвал полуразрушенного дома. Закрыли тяжёлую ржавую железную дверь. Сказали: посидишь тут до утра. Утром разберёмся. Эта простая фраза была в действительности постановкой невыполнимой задачи в неопределённых условиях. Дисциплинированный гот пытался сесть. Но так был перетянут проволокой, что сесть ему никак не удавалось, даже прислонившись к стене, до которой он докатился, переворачиваясь. Посидеть он не мог. И оставалось только полежать, время от времени меняя одну неудобную позу на другую. Потом, утро. Когда оно? На часы пленник посмотреть не мог. А окон в подвале не было. Вдруг утро уже наступило?

Думал пленник и о том, что его этим неопределённым утром ждёт. Определённо ничего хорошего. Солдат-срочников ополченцы отдавали в руки мам и невест, взяв подписку, что они (солдаты, а не невесты) больше не пойдут воевать. Но добровольцев из добровольческих батальонов невестам не отдавали. Ходили слухи, что их пытают и убивают зверскими способами. Рассказывали и про способы. Но пленник заставил себя не думать про способы. В конце концов, какая разница. Лишь бы быстрее. Иногда добровольцев обменивали на пленных ополченцев. Но редко. Потому что украинская СБУ никого не соглашалась отдавать, как её ни упрашивали командиры и родственники пленных. Обмены, если происходили, то сразу, быстро – пока Киев не наложил руку, пока сепаратистов не увезли в центральные изоляторы. А ополченцы, ещё они могли держать пленных добровольцев в подвалах, долго держать. И вынуждать давать «признательные показания» на видео, хаять собственную власть и командование. Потом такие записи выкладывали в интернет, и сам уже не захочешь, чтобы СБУ тебя выменяло. Самая лучшая судьба для пленного добровольца, это, как говорили, в Славянске – под огнём собственной артиллерии и под дулами пулемётов сепаратистов строить для сепаратистов укрепления. Там, если смерть, то быстрая. Правда, не с оружием в руках. С ломом или лопатой. Интересно, в Вальхалле лом или лопату приравняют к оружию?

Гот вспомнил о том, что он кришнаит. И должен мечтать не о Вальхалле, а об освобождении. На поле битвы Курукшетра все воины, с обеих сторон, получили освобождение (по другой версии – вознеслись в рай, что хуже, но тоже хорошо). Потому что они сражались в личном присутствии Бога. И по Его замыслу, по Его плану. Гот подумал: а с ним что? Присутствовал ли Бог, был ли рядом, когда сепаратисты окружили заблудившийся автобус и начали расстреливать? В этом ли состоял план Кришны? Гот признал: планы Бога трудно понять обычному человеку. И стал шептать молитвы. Всё равно, недолго уже осталось.

Вскоре дверь открылась, и в подвал зашли трое. Они зажгли свет (под потолком висела мутная лампочка). Стали раскручивать проволоку на теле гота, заодно обыскивая. Вытащили всё из карманов, куртку содрали, даже майку, обнаружили деревянные бусы на шее и шнур на левом плече. «Э! Да он удавиться может», – сказал один. «Или удавит кого-нибудь», – мрачно поддержал другой. Достал широкий армейский нож и поднёс к горлу гота. Гот почувствовал кожей холодную сталь. Сепаратист задержал нож у горла чуть дольше, чем было нужно. Видимо, наслаждаясь производимым психологическим эффектом. Потом по-доброму так, от души захохотал и срезал нитку бус. Деревянные бусы рассыпались по бетонному полу подвала. Вторым движением сепаратист разрезал шнур. Снял шнур и остатки бус. Посмотрел. Подумал. «Где-то я такие же штуки видел». Третий, молчавший до этого, подошёл и сказал: «А то ж! Пошли, покажем. Я знаю кому».

Гота почти что освободили (оставили скрученными только руки за спиной). Дали попить воды из пластиковой бутылки. Усадили к стене. И ушли, забрав одежду, шнур, нитку с редкими остатками бус. Менее чем через час ржавая дверь снова загрохотала, открываясь. В подвал ввалился новый сепаратист, толстый и шумный, видимо, по природе. Он даже дышал как-то громко. За его спиной маячила пара из давешних распутывателей. Толстый подошёл к готу. В левой руке толстый держал срезанный белый шнурок и рваные бусы. В правой – фонарь. Не церемонясь, он включённым фонарём поднял подбородок гота. И вгляделся.

«Где-то я тебя видел», – сказал толстый. Гот усмехнулся и пробормотал разбитыми губами: «В Киеве. На фестивале в прошлом году». «Точно, – сказал толстый и хлопнул себя по лбу левой рукой, той, в которой были бусы и шнур. – И как там тебя звали?..» – толстый силился вспомнить. «Карна, – ответил гот. – Карна я. А ты – Бхима. Я тебя знаю». Бхима засмеялся как-то тонко, по-девичьи: «О, Карна! Помнишь, как ты обещал мне на форуме катха-точка-орг… что ты там мне обещал оторвать?» Гот погрустнел: «Ты тоже обещал мне кое-что отрезать, Бхима». Толстый стал серьёзным и сказал: «Ну, я-то, положим, могу обещанное исполнить. Видишь, как Кришна распорядился…» Гот сказал: «Планы Господа непостижимы». Потом помолчал и добавил: «Давай уже скорее покончим с этим».

Толстый убрал фонарь в один карман. В другой карман убрал шнур и бусы гота. Расстегнул свою рубашку. На его мощной шее красовалось несколько рядов таких же деревянных бус. Толстый снял с себя одну нитку и надел готу на шею, прямо через голову. Круг бус был широк, худую шею гота можно было обмотать дважды. «Извини, свой шнур дать не могу. Нет у меня шнура. Я же не брахман», – сказал толстый. Гот сказал: «И что же ты? Не брахман. Убьёшь меня, брахмана?» Толстый ответил: «А что мне с тобой сделать? Срезать с твоей головы драгоценный камень? Как Арджуна у Ашватхамы? Так на твоей голове его нет. Только на шевроне „чёрное солнце“, знак Готского батальона. Его срезать и отпустить?» «Убийство брахмана – большой грех», – саркастически сказал гот. «Ничего. Я вокруг туласи обойду. Знаешь песенку: брахма-хатья дикани ча?» Оба кришнаита засмеялись. Толстый Бхима смеялся тонко, а худой Карна беззвучно. Потом Карна сказал: «Я – Карна. Ты – Бхима. А эти двое, за твоей спиной, они кто? Накула и Сахадева?» Новый приступ смеха. Карна продолжил: «Где же Арджуна? Это он срезал с меня шнур и бусы?» Ещё один приступ смеха.

Чем дальше, тем разговор двух старых знакомых становился для остальных – сиречь двух ополченцев, стоявших у дверей, а также и тебя, читатель, – всё более непонятным. И это было ещё только начало. Бхима притащил из угла два стула, на один сам присел, на второй усадил Карну. «Накула» и «Сахадева» курили и наблюдали за беседой с удивлением и интересом.

Бхима сказал: «Вот ответь мне, Карна, почему ты ввязался в такую угра-карму, фашистскую форму на себя надел, совершаешь все виды греховной деятельности. И ведь принципы, наверное, нарушаешь? А сам – брахман».

Карна сказал: «Это не угра-карма, Бхима. Это дхарма. Защищать свою родину. От бандитов и сепаратистов. От агрессоров. А принципы я не нарушаю. Не курю, не пью. Разве что чай. А ты тут наверняка русскую тушёнку трескаешь!».

Бхима сказал: «И от каких агрессоров, Карна, ты защищаешь свою родину? Это женщины, дети, старики? Вчера под обстрелом вашего батальона ребёнок погиб. Девять лет было девочке. Это она была агрессор, от неё ты свою Руину защищал? А тушёнку я не ем, ни свинину, ни тем более говядину. Я вообще мяса не ем. Бывает, что ничего, кроме мяса, нет. Так я и не ем ничего. Или только хлеб. А как у вас в Готском батальоне с садханой? Небось, в четыре утра встаёте джапу читать? Ага».

Карна сказал: «Девочку жалко. Очень жалко. Но это война. Это вы виноваты. Сложите оружие, сдавайтесь, и мы не будем никого убивать. Вы же в городах и сёлах свои отряды держите. А с садханой у меня всё ровно. У нас не разоспишься. Вы же, черти, стреляете по ночам. А утром, когда самый сон, приползают от вас чечены и дозорам головы отрезают. Я сам видел мёртвых парней, что уснули на посту, да так и не проснулись. Поэтому у нас, если хочешь остаться жив – не спи. В брахма-мухурту теперь весь батальон в повышенной боевой готовности, на ногах. Ну а я пользуюсь, мантру читаю. Ты же, наверное, к заутрене ходишь в православную церковь? Или с мусульманами молишься? За вас же мусульмане. У вас Аллах-акбар. Кришну-то позабыл небось!»

Бхима сказал: «Это мы черти? Это мы виноваты? Мы – агрессоры? Кто к кому пришёл-то свои порядки устанавливать? Вот ты, Карна, с какой ятры? Со львовской? Так и сидел бы у себя во Львиве, ходил бы в храм, пел киртаны, ягьи проводил, коли брахман. Чего ты припёрся к нам под Луганск? Мы тебя звали? Я тебя звал? Хочешь жить под Киевом, нехай, может, вы с фашистами унию подпишете. Будете один раз „Кришна“ говорить, один раз „Гитлер“. Харя Гитлер, Харя Бандера, Бандера Бандера, Гитлер Гитлер. Мурти Яценюка себе поставите вместо Прабхупады. И этого, Ляшко, своим гуру сделаете. И Харе с вами. Но нас не трогайте. А тронете – мало не покажется. Мы защищаться будем. Это наша дхарма, Карна!»

Долго они ещё говорили. Но дальше я пересказывать не буду. Потому что я и сам уже половины не понимаю, о чём они спорят. Выйду сразу к финалу этой истории. Вернее, к полуфиналу.

Следующим вечером гота, одетого в штатское, четверо ополченцев, среди них толстый, отвезли далеко в поле. «Шестёрочка» остановилась на обочине у малоприметной тропинки. Встал толстый с переднего сиденья, встали «Накула» и «Сахадева» с заднего сиденья, вылез прижатый ими посерёдке Карна. Бхима показал тропинку и сказал: «Там твоя Краина. Давай, звездуй по-хорошему».

«Пранипат, махарадж», – сказал Карна. «Надеюсь, я тебя больше никогда не увижу», – сказал Бхима. «Может быть, в Киеве. На фестивале. В следующем году», – улыбнулся Карна. «Лучше уж вы к нам», – хмуро ответил Бхима.

Финал этой истории случился через два месяца. Разведка ополченцев попала в засаду добровольческого батальона. Один ополченец, грузный, не успел отползти и скрыться в зелёнке. Убивать его не стали, накинулись и скрутили. Долго смеялись: «Совсем у вас, у сепаров, плохи дела. Никого получше не осталось, таких кабанов отправляете в разведку. Или, может, ты не кабан? Да нет! Ты же панда! Панда кун-фу, да?»

Готы натужно веселились, но были злы. Недавно такая же разведгруппа уничтожила блокпост. Шестеро нацбатовцев были убиты. Трупы сложили замысловатой фигурой, которая, видимо, должна была представлять символ Готского батальона – «чёрное солнце». Толстый пленный сепаратист показался готам подарком судьбы. Начались дебаты о том, как именно его казнить. Предлагали раскрасить в цвета колорадского жука и зажарить. Или выпотрошить. Заснять казнь на видео. И так далее. Говорили при пленном, и его вытошнило.

Бросили в холодный, снятый с грузовика кунг – карцер. Споры продолжались за тонкой железной стенкой, Бхима всё слышал. Тоскливо было. Ныло сердце, и сводило низ живота. И когда отчаяние дошло до предела, Бхима вдруг, неожиданно для самого себя, крикнул: «Кришна!» Он думал, что кричит только в уме: «Кришна! Спаси меня! Или сделай, как Ты хочешь. На всё Твоя воля». Но имя вырвалось, громко: «Кришна». За железной стеной стихли, зашушукались. Разошлись.

Скоро дверь кунга открылась. Худая фигура заслонила свет. «Это ты, Бхима?» – спросил Карна. «А, Карна. Вот он твой… фестиваль. Твои повара уже готовят воскресный пир. Обсуждают, как лучше меня зажарить. И чем посыпать: кориандром или асафетидой».

Карна сказал: «Бхима. Я в долгу перед тобой. Но я не могу тебя отпустить. Не могу сделать так, как ты – договориться с товарищами, вывезти тебя по пустынной дороге, поставить на тропу и сказать: иди, там твоя Новороссия. Я бы хотел так. Но не могу. Не могу».

Бхима сказал: «Я знаю».

Карна сказал: «Не хочу сказать про вас ничего плохого. Вы тоже по-своему военные люди. И у вас тоже есть какая-то дисциплина. Не то чтобы совсем махновщина. Но всё же больше свободы. А у нас тут – армия. Настоящая армия, Бхима. Хоть и добровольческий батальон».

Бхима сказал: «Я вижу».

Карна сказал: «И ещё, полно стукачей. Если я с ребятами и договорился бы, сразу настучат командиру, настучат в СБУ. Это уголовная статья, Бхима. Да и до статьи не доведут – прямо тут к стенке поставят и прикопают рядом с тобой. Никак не могу я, Бхима, никак».

Бхима сказал: «Не волнуйся, Карна. Я тебя прощаю. Официально прощаю тебя за всё. Заранее. Тебе не придётся из-за меня идти в ад. Да и кто я такой, чтобы из-за меня кто-то пошёл в ад? Я даже не брахман».

Бхима засмеялся. И Карна засмеялся. Они смеялись несколько минут. И вдруг прекратили, как по команде. Бхима продолжил: «У меня только одна просьба. Если всё это начнётся, выстрели мне прямо в голову. Чтобы быстро. Боюсь, что у меня не хватит выдержки. Не смогу терпеть боль, начну плакать. Опозорю и ополченцев Новороссии, и верующих в Господа нашего Кришну. Убей меня быстро, Карна! И ещё, пусть не снимают с меня кантхи-малу. Ты же знаешь, нельзя умирать без кантхи-малы. Если умираешь без кантхи-малы, тебя могут забрать ямадуты. А с кантхи-малой, может быть, ямадуты не тронут меня. А может, за мной придут вишну-дуты, как в истории с Аджамилой».

Карна сказал: «Нет, нет, Бхима! О чём ты говоришь! Никто не будет тебя здесь убивать. Я не допущу. Я сам сейчас везде начну стучать, в СБУ сообщу. Тебя заберут в СБУ, увезут на следствие, в Киев… по крайней мере, я постараюсь…» Карна опустил голову. За стеной кунга снова послышался шум.

Карна ушёл. Больше никто не приходил. Бхиму не развязали. Не давали ни есть, ни пить. Не водили в туалет: ополченец несколько раз мочился под себя, его штаны были мокрые. Глубокой ночью, уже под утро, в кунг завалились люди, несколько раз пнули Бхиму ботинками в рёбра. Запах штанов Бхимы им не понравился, поэтому они срезали с Бхимы штаны и оставили его почти голым. Грубо, тычками, поставили Бхиму на ноги. Вытолкнули с кунга. Бхима упал на землю. Опять подняли, пинками и матом. Повели, затолкнули в какой-то автомобиль, похожий на скорую помощь, но с решётками на окнах. Кажется, на переднем сиденье был даже человек в белом халате. А может, показалось. Поехали куда-то, быстро и нервно.

Солнце ещё не встало над горизонтом, но первые лучи, провозвестники зари, уже подсвечивали туманную атмосферу. Боги рассвета, Ашвины, на розовой колеснице выезжали расстилать дорогу для Савитара. День обещал быть ясным.

Подул сильный ветер. Ударил в стёкла «скорой помощи». Взвизгнув тормозами, машина остановилась. Дорогу преграждал БТР. Выскочил человек в белом халате. Кричал: «Вы кто такие?» Показывал удостоверение. Высыпали на обочину охранники, с автоматами от бедра. Людей с БТР было раза в два больше. К тому же на БТР стоял пулемёт «утёс», держа на мушке «скорую помощь» и всех «санитаров». Поэтому, когда вышедший навстречу «доктору» боец в униформе как бы нечаянно, переворачивая автомат, прикладом выбил белому халату челюсть и уронил его на асфальт дороги, охрана благоразумно не стала жать на спусковые крючки; никто не спешил стать мёртвым героем.

Бойцы были в балаклавах, лиц не видно. Номер БТР – конечно, замазан. На шевронах были знаки, похожие на «чёрное солнце» Готского батальона, но, если присмотреться, то это было не «чёрное солнце», а чакра – колесо с шестью спицами и язычками пламени. А внизу ещё был топор. Или секира. И если бы кто-то в предрассветной темноте мог прочитать мелкие буквы, то они складывались в слова «vzvod Rama». Почему-то так. Латиницей.

Бойцы разоружили охрану, сняли с сиденья, обыскали и раздели водителя, быстро достали широкий скотч и примотали «санитаров» друг к другу, а водителя – к «доктору». Командир взвода вытащил Бхиму, развязал. Бхиму одели в вещи шофёра. Тесновато, но влез. «Ты как?» – спросил командир Бхиму. «Нормально», – ответил Бхима. «За руль можешь?» – спросил командир. «Могу», – сказал Бхима. «Поедешь за нами», – сказал командир.

Бхиму усадили за руль «скорой помощи». БТР взревел и, объехав «скорую» по обочине, покатил в обратном направлении. Бхима развернулся и поехал за ним. Солнце яркое, тёплое, живое, встало над дорогой прямо по курсу. Бхима зажмурился на секунду и снова поднял веки; глаза привыкли к свету. Бхима не выпускал руль. БТР вёл его на восток.

Проехали какие-то придорожные укрепления, наверное, блокпосты. Через несколько километров, у развилки, БТР остановился. Бхима тоже нажал на тормоз. Командир взвода спрыгнул с брони, подошёл к Бхиме. Бхима вышел, немного шатаясь, из машины. Они обнялись. Потом поклонились друг другу. Командир сказал: «Пранипат, махарадж». Бхима сказал: «Спаси тебя Бог, Карна». Карна сказал: «Скоро увидимся». Бхима сказал: «Джая». Они расстались. БТР свернул влево, а «скорая помощь» продолжила путь на восток, к солнцу.

Таков был финал этой забавной истории. Настоящие имена, адреса, названия местности и подразделений мне известны. Но я намеренно всё запутал и перепутал. Так что не ищите совпадений с реальностью и не смущайтесь противоречиями в деталях. Так и задумано. Потому что оба героя совершили поступки, с точки зрения их государств предосудительные и наказуемые. И поскольку это реальные люди, хоть и кришнаиты, я не хотел бы подводить их под военные трибуналы.

Да, таков был финал. Но у этой истории было развитие. Суперфинал. Когда положение с продовольствием в Луганске стало катастрофическим, когда Киев начал экономическую блокаду, когда больные люди и пенсионеры, которым некуда было уехать из города и о которых некому было заботиться здесь, стали умирать от голода, в домике по адресу улица Ленина 10, в бывшем детском садике, снова зажёгся свет. Сняли кресты досок с дверей, с окон. Протоптали дорожки. Из кухоньки повалил пар. Если бы мы заглянули через запотевшее окно, то увидели бы громадного мужчину с обнажённым обширным торсом, с новеньким белым шнурком на левом плече. Он орудовал поварёшками и мешалками, приготовляя еду в больших кастрюлях. Рядом суетились его помощники, все со смешными косичками на затылках. Кастрюли выгружали в бидоны, бидоны ставили в «уазик» типа «батон», и «батон» выезжал со двора «детского садика», катался по городу, мальчики с косичками ходили по квартирам стариков и больных – кормили. Раз в неделю на маленьком грузовичке к детскому садику приезжал другой человек, худой, и выгружал мешки с мукой и крупой. Толстый выходил встречать худого и говорил: «Отдай свои серьги, сын возницы». А худой отвечал: «Верни мои ладду, волчье брюхо».

И я опять ни черта не понимаю, о чём они говорят.