Историю грехопадения мы знаем из уст Евы. Она рассказала так: приполз Змий, уговорил покушать фрукты, и так далее. Всегда, и особенно, если свидетельствует женщина, надо заслушать другую сторону. А кто был в этом деле другой стороной? Адам? Нет. Они с Евой заодно. Другая сторона – это оболганный Змий. Надо было выслушать Змия. Возможно, мы бы узнали, что он не замешан или что не было никакого Змия. Ева сама была этим змием.

Всё мутно с библейским сюжетом первородного греха. Почему нельзя было вкушать плод от древа познания? Почему не разрешил Господь различать добро и зло? Что в том плохого? Если зло сотворено наряду с добром, то должно быть и различение. Я знаю, у теологов есть тысячи и тысячи заумных трактатов о смысле и символических значениях грехопадения Адама и Евы, но у меня нет никакого желания разбирать невнятные символы и путаные объяснения. Простые люди, не богословы, по умолчанию полагают, что запретный плод – метафора секса. Ева соблазнила Адама вступить с ней в половую связь. И всё в этой истории становится ещё более непонятным.

Никуда не годное объяснение греха. Ни логики, ни образа. Осколок старого мифа о каком-то давнем табу какого-то древнего племени. Может быть, в первой редакции грехопадения Адам и Ева были братом и сестрой и нарушили запрет на инцест. У них не было выхода, ведь только так они могли населить землю людьми. Но суровый Отец покарал их, обрёк на труды и муки. В этом нет справедливости, но логика есть.

В Индии сохранился зеркальный сюжет. У бога смерти, которого зовут Яма, была сестра-близнец, Ями. Она пыталась соблазнить брата. Совокупившись, они могли достичь бессмертия и совершенства. Но Яма предпочёл умереть и открыть путь в загробный мир. Он был вознаграждён за праведность и стал владыкой царства мёртвых.

Иногда я думаю: что изменилось бы, если бы Яма поддался искушению? Или если бы Адам удержался?

В своё время я устоял перед соблазном. Я не жалею. Нет никакого смысла жалеть ни о чём. Было много женщин потом, позже, с которыми я грешил. И ещё больше тех, с которыми избежал греха. Но и в том и в другом случае, сегодня, сейчас, я не сетую. Потому что уже всё равно. Ничего не изменишь. Что остаётся? Память? В ней нет никакого смысла. И к тому же память – ненадёжный свидетель. Вот уже путаются лица и сюжеты, и я не всегда уверен в том, что не подменяю их. Но в той истории я, кажется, всё-таки устоял.

В мае 1987 года я заканчивал девятый класс средней общеобразовательной школы в жёлтом пыльном городке Кизляре. Кизляр стоит на реке Терек, на песках, на степных суглинках и на ветрах. В ту пору Кизляр населяли гребенские и терские казаки, кумыки, армяне и совсем немного горцев. Сейчас стало наоборот. И пыли поубавилось, когда город оделся в асфальт и камень. И Терек обмелел. И ветра, усталые, стихли.

Обычно я проводил летние каникулы дома. Купаться можно было в реке, там же рыбачить. Были вокруг Кизляра сады и виноградники для набегов. Была ватага друзей, неугомонных разбойников, с которыми не соскучишься. В пионерские лагеря я не просился, даже в «Артек». Отец с матерью ездили по путёвкам на советские курорты, однажды взяли меня, но я на море тосковал и ждал, когда вернёмся домой. Больше меня не неволили.

Выезжали мы в гости, к казачьей родне в окрестные станицы: в Шелковскую, Александрийскую, Червлённую. Всюду у родителей были свояки, кунаки, деды, бабки, дядьки, тётки, братья и сёстры. За пятьсот лет на терской земле роды начальных казаков проросли корнями в степной песок, опутали землю и переплелись, как грибница. В станицах мне было хорошо. Там было всё то же самое, что и дома: река, ковыль, ветер и белое солнце в тёплой степи. Сады и виноградники были всюду, и разбойники-казачата, сверстники и товарищи в играх. Легко и просто было в детстве. Но внезапно детство закончилось.

И тогда, той последней весной, я вдруг увидел это. Хотя ничего не случилось. Такое же было солнце, и Терек, и поспевали майские вишни. Но прежние забавы не влекли. Не осталось в них света и радости. Ватага разбрелась по иным, мужским интересам: кто-то налаживал моторную лодку, кто-то мотоцикл, вечерами ошивались не у садов, а у клуба с танцами, и дрались теперь иначе: с большей злобой, но и с оглядкой, чтобы не убить и не покалечить: руки стали тяжёлые, а никому не хотелось получать «путёвку в жизнь» через колонию для несовершеннолетних.

В это смутное время приехали к нам домой редкие гости. Сестра моего отца, тётя Лиза, давным-давно вышла замуж за чеченца и уехала в чеченское село. С тех пор там она и жила, с мужем и народившимися детьми. В наших краях они появлялись хорошо если раз в два года. Как-то не срослось. Хотя чеченец был спокойный, интеллигентный и преподавал в школе математику. Говорил по-русски просто и правильно, как в телевизоре говорят, а не так, как у нас в станицах или в Кизляре, с казачьими завитушками. И обычаев держался нормальных, человеческих. Мог вина выпить и за столом со всеми сидел, ел всё, не привередничал. Препятствовало сближению старое поколение, деды и бабки с той и с другой стороны. Какие-то у них были друг на друга древние этнические обиды. Отец мой был интернационалистом и человеком модерна, он чувствовал себя перед сестрой неловко за то, что мало поддерживает родство.

Но пришло время старикам уходить в тень. Многих похоронили, а другие стали немощны и зависимы. Теперь взрослые, такие как мой отец, сами устраивали жизнь. Батька хотел оправдаться перед тётей Лизой за долгие годы натянутых отношений и привечал гостей как мог тепло и роскошно. Ставились во дворе столы, добывались из погребов большие бутыли, в летней кухне жарилось и пеклось. И последней жертвой, искупительным нежным ягнёнком, был предложен сестре я: забирай Максима к себе на лето!

Бедная моя мама чуть не упала со стеклянным кувшином запотевшей воды на утоптанную в камень площадку двора, где пировало семейство. И ночью, я слышал, плакала и причитала, что единственного сына бессердечный отец отправляет в дикую и злую Чечню, и какие там ждут опасности нашего светлого мальчика. Батька был уже не так уверен и оправдывался, говоря, что историки отмечали такой обычай у казаков, давать своих юношей в воспитание горцам, чтобы росли мужчинами, и чтобы завели в горах кунаков. Мама охала громче прежнего и повторяла: аманатом! Аманатом сына даёшь!

Тут уже отец рассердился и поругал мать. Батька напомнил, что скоро ровно семьдесят лет, как Советская власть, а она, отсталая дура, всё твердит про аманатов. Сказал, что мне будет полезно пожить среди чеченцев. И что, в конце концов, Лиза мне родная тётка, а её муж, Хамзат, приличный и порядочный человек. Матери, однако, удалось выторговать смягчение приговора: отец согласился отправить меня не на всё лето, а всего на месяц. И то, если я сам не буду возражать.

Я был в расстройстве от того, что детство моё внезапно истончилось и отлетело, так некстати, перед самым летом! Когда самое время забыть слишком взрослую школу и нырнуть в нескончаемую игру. А ныне приходишь на берег беззаботного озера и видишь только сухой песок. И все товарищи заняты. Что же теперь, слоняться по лету, словно ты стал для него чужой? Нет. В Чечню так в Чечню. Я не стал возражать.

В середине июня мать собрала мне большую сумку и проводила на автобус. Старалась не плакать, чтобы не накликать беду, но многажды меня крестила и шептала молитву. Может быть, это она, материнская молитва, спасла от грехопадения.

В селе, у автобусной станции, меня встречал дядя Хамзат на роскошной белой «Волге». Детали моего визита были оговорены заранее по телефону. Дорога заняла всего пару часов, но автобус привёз меня в другой мир. Чеченское село было совсем не похоже на наши казачьи станицы. По-другому были выстроены дома, улицы были другие, другие сады и огороды, земля была тёмная и тяжёлая, и вокруг не терская степь, а предгорье. В окоёме отчётливо вставали чёрные холмы, а за ними – покрытые вечным снегом и ледниками сверкающие белые горы.

«Волга» подъехала ко двору, и дядя Хамзат посигналил. Выбежала девчонка и стала открывать тяжёлые железные ворота, крашенные зелёным. Мне всё было в диковинку. В станицах даже крепкие семьи ставили вокруг двора разве что плетень, а здесь заборы были высокие, в человеческий рост и выше, и обязательно с железными воротами. Дома у дяди Хамзата меня ждали. Тётя Лиза вышла на веранду и обняла меня, и две её дочери тоже подошли обниматься. Тётя обнимала привычно, по-русски, и поцеловала в лоб, а сёстры обнимались странно, вставали сбоку от меня и обхватывали за талию, касаясь меня бедром и плечом, словно мы собирались сейчас же начать танцевать кордебалет. Я умылся с дороги, мы вместе пообедали, и тётя отвела меня в гостевой флигель, который определили мне для жилья. Я разобрал вещи и вышел гулять по двору и саду.

Дядя Хамзат жил богато. Участок занимал не менее двадцати соток. Половина приходилась на двор с домом и хозяйственными постройками, а половина на сад и огород. Дом был большой, из белого кирпича, к нему были пристроены флигель с отдельным входом и летняя кухня.

Как я узнал позже, благосостояние семьи Хамзата было основано на вахтовых стройках и торговле. Зарплата школьного учителя была в советские времена достойной, однако недостаточной для того, чтобы строить хоромы и кататься на автомобиле. Летом, во время школьных каникул, Хамзат вместе с родственниками на месяц-два уезжал в Казахстан на заработки. Они строили объекты вроде животноводческих ферм методом бригадного подряда и получали хорошую сдельную оплату. Тётя Лиза нигде не работала, а занималась торговлей, то есть спекулировала дефицитными вещами. Иногда она отправлялась в Москву или в Баку, там у неё были связи в торговых учреждениях, привозила итальянские сапоги, американские джинсы и так далее, и продавала со справедливой спекулятивной наценкой, заходя по приглашению в дома к проверенным и богатым клиентам, среди которых были директора совхозов и комбинатов, завмаги, ревизоры, прокуроры, шабашники и прочая местная буржуазия.

В семье было четверо детей. Самый старший сын в то лето был на заработках. Второй сын служил в армии. Дома оставались две дочери. Старшая окончила школу, но в институт её готовили только на следующий год, было решено, что пока она побудет дома, поможет матери. А младшая перешла в седьмой класс. Младшую звали Тоита, что значит «хватит». Увидев, что пошли девочки, дядя Хамзат и тётя Лиза рожать перестали. Старшую дочь звали по-чеченски Асет. Но их мать, впрочем, как и отец, в неофициальной домашней обстановке звали дочерей русскими именами: Таня и Настя. Настя.

Одно это имя вводит в неодолимый соблазн.

Случилось мне недавно, в июле, проезжать долгой дорогой с Валдая в Москву мимо перегретых солнцем широких полей. Поля были частью засеяны, частью стояли под высокими сорняками. Однообразная буколичность пейзажа навеяла дрёму, и я почти уснул. Разбудил меня просочившийся через фильтры кондиционера тяжёлый запах. Вернее, он разбудил меня не сразу, а сначала стал частью зыбкого полусна, основой сюжета, который стал наклеиваться на обратную сторону век как мультфильм из рисунков и аппликаций. Раньше мне никогда не снились запахи, поэтому я засомневался и проснулся. Так бывает всегда: сомнение в прочности, надёжности и реальности сна, в его легитимности относительно законов сознания, ведёт к пробуждению. Когда-нибудь мы сможем пробудиться ото всех видов земной иллюзии, но прежде нам предстоит по-настоящему усомниться в том, что всё здесь, включая нас самих, действительно существует.

Проснувшись, я попросил водителя сделать остановку, и автомобиль съехал на присыпанную гравием обочину трассы. Я вышел из машины, перешагнул узкую придорожную канаву и по еле заметной тропинке углубился в поле, поросшее сорной травой. Я закрыл глаза и вдохнул. И тогда тяжёлый замес знойных вкусов печёного разнотравья накрыл меня от пяток и до макушки. И я вспомнил этот запах греха.

Пустое поле за огородами дяди Хамзата и соседей не было включено в севооборот, по его центру располагался плановый объект гражданской обороны – бетонное бомбоубежище, устроенное в год московской Олимпиады и сразу заброшенное. А вокруг рос непроходимый бурьян. Обычно единообразный, вокруг бомбоубежища бурьян был разноцветен и многолик, словно травы сошлись на великую битву народов и кружились по полю в воинственном танце, наступая и опрокидывая одна другую, однако никогда не покоряя, не вытесняя и не забивая полностью разнотравье. Существенна была в этом балансе роль человека, который выступал на стороне то одной, то другой травяной державы, вырезая соперников, чтобы накормить годной травой скот или поставить предел разрастанию пустыря в ядовитые джунгли.

Мы были там, и сладкий запах паслёна расширял нам зрачки и ноздри, а дурман пригибал к земле, и щекотала влажную от пота кожу прилипчивая амброзия, но резала острыми краями метлица, и сразу звал перевернуться на его мягкое ложе пырей. Вдоль ограды скинутой небрежно фатой белел тысячелистник, и жаркая конопля струила в нас зелёные лучи пьяного дневного сна, а для того чтобы мы не уснули и не попались с поличным, вырастала под голой ногой крапива, и дыхание наше глушили старательно пчёлы и осы, и большие шмели, и какие-то ещё крылатые животные, что кормились на цветках череды, гибискуса и сурепки. Плотной стеной стоял верный чертополох, и наблюдала окрестный мир куриная слепота, чтобы, если надо, колокольчики иван-чая дали нам знак.

И ныло в низу живота, и пропадало дыхание, и бешеная тахикардия в груди, а в голове то ли небесная музыка, то ли сладко скулит бес: вот он, твой грех, такой возмечтанный и долгожданный, протяни же руку свою, приблизь свои чресла и открой всё, что сокрыл от тебя ревнивый Отец.

Знаю, что далее я должен был рассказать что-нибудь про взмокшие белые груди с коричневыми сосками, про ложбинку между дрожащих лопаток, про аромат волос, смешанный с запахами белены и дурмана, про электрический ток случайно придвинутого бедра, а потом про то, как кружатся вертолёты и жаркий ветер уносит сознание собственной идентичности с внешней границы тела в тёмную пульсирующую глубину, и уже непонятно чью, свою или её глубину. И что-то про яшмовый стебель, хотя мне всегда представляется спелая кукуруза.

Но sapienti sat, достаточно запаха, и больше я об этом не буду. Отчасти из-за того, что не ставлю себе задачи сделать грех привлекательным. Этим и без меня занято всё человеческое искусство. И человеческий ум сам хорошо справляется, о, какие в нём растут цветы зла! Бесподобно красивые! Весь грех, прежде греха, после и во время греха, совершается умом и в уме, а в ад тащится душа, связанная верёвками заблуждений. Вот и сейчас вы уже нарисовали себе в уме всё, что было у нас с Настей, и всё, чего у нас не было.

Но только отчасти. В большей же степени из-за того, что я сам не во всём уверен.

А ведь речь идёт о грехе, о грехе смертном к тому же, о нарушении всех табу и запретов, и любая выдумка, томная фантазия испорченного ума, может быть расценена как чистосердечное признание и взята за основу грядущего обвинения и помещения бедной моей души в условия существования, приличествующие грешнику и растлителю: например, в тело червя. Повествуя о добродетели, мы можем говорить в общем и целом, чтобы наше суждение не выглядело хвастовством. К тому же достаточно доброго умысла, чтобы быть щедро вознаграждённым, а детали доброго дела не так важны. Но в описании греха надо быть точным.

Однажды в детстве я сломал руку, совершая несанкционированные взрослыми прыжки с крыши сарая. Чтобы представить дело как несчастный случай, в котором я нисколько не виноват, я придумал историю о том, как упал, споткнувшись о порожек, а дверь на тугой пружине довершила тёмное дело. Каждый раз, когда разные люди меня, уже загипсованного, спрашивали про обстоятельства получения мною травмы, я излагал этот сюжет, который постепенно развил и довёл до убедительного совершенства. Кончилось тем, что я сам поверил в свою версию. И долго помнил только её. Недавно, будучи уже совсем взрослым, я неожиданно вспомнил вытесненную прежде из сознания правду о рискованных прыжках.

Я подумал, что, возможно, с Настей у нас что-то было. Некоторые дни знойного месяца в чеченском селе зияют, как провалы, сверкающей чернотой. Я ничего о них не помню уже давно, но есть смутное ощущение, что происходило что-то важное. Забытое насильно, по принуждению. По невозможности, несовместимости с этой памятью сохранять свою личность в моральном комфорте и психической целости. Есть тому и косвенные подтверждения, например, в характере наших последующих отношений с Настей. В пугающей недосказанности. И в обрывках некоторых вполне физиологических ощущений-воспоминаний, что всплывают порой с илистого, чернового дна моей отредактированной памяти. Однако весьма возможно и обратное.

Мне вспоминается исторический анекдот, случившийся с румынским писателем Мирчей Элиаде. Мирча, будучи ещё молодым студентом, получил грант от индийского раджи и приехал в Индию исследовать учения йоги и тантры. Сначала он занимался в университете Калькутты, но вскоре близко сошёлся со знаменитым преподавателем санскрита и учителем йоги, которого звали Сурендранатх Дасгупта, и стал его личным учеником. Дасгупта предложил Мирче поселиться у него дома. И Мирча поселился дома у гуру. Через несколько месяцев он был с позором изгнан из дома, из университета и из города. У Дасгупты была юная дочь, Майтрейи, девушка шестнадцати лет, с которой румынский студент вступил в предосудительные отношения.

Вернувшись в Европу, Элиаде стал писателем, преподавателем, знатоком Востока и толкователем мистических практик в духе сравнительной антропологии. В числе прочего он написал автобиографический роман «Майтрейи», о запретной любви между ним и индийской девушкой. Через сорок лет Майтрейи сама опубликовала книгу под названием «Это никогда не умрёт», о том, что же произошло между ней и студентом из Румынии на самом деле. Книга стала в Индии бестселлером, её по сию пору можно найти в каждом крупном книжном магазине.

Я допускаю, что Майтрейи была по-своему пристрастна и, стремясь защитить своё доброе имя и честь семьи, несколько осветляет прошлое, как осветляют водой слишком терпкий апельсиновый сок. Но всегда должна быть выслушана другая сторона. В данной истории другой стороной была Майтрейи, она молчала сорок лет, пока Мирча тешил Европу россказнями о своих романтических похождениях. Мы не знаем, кто из них двоих был змием, и был ли змий вообще. Но вот что вырисовывается из сопоставлений: Мирча Элиаде, признанный специалист по индийской культуре и философии, знаток йоги и тантры, интерпретатор мистических практик и ритуалов, румынский энциклопедист и полиглот, на самом деле ничего не понял про Индию. Он не понял, кто такой гуру, что такое семья, где у человека дом и как культурный человек ведёт себя в своём доме. Не понял, как и чему учат Веды. Ни одна мантра Упанишад не осветила его тёмное и сырое румынское сердце, населённое тараканами и клопами. А тёплое и мягкое сердце индийской девушки осталось для учёного совершенной Terra Incognita.

Элиаде предполагает, что Дасгупта пригласил его жить в своём доме, дабы сойтись с образованным западным человеком и получить в будущем возможность переехать в Европу. Элиаде казалось также, что Дасгупта подталкивал друг к другу молодых Мирчу и Майтрейи, планируя в будущем сделать ученика своим зятем. Et cetera.

Что тут скажешь? При всём уважении к памяти действительно оригинального и интересного мыслителя, в данной истории он предстаёт перед нами в нелепом обличье самовлюблённого идиота. Нищий румын, студент, живущий на милостыню раджи. Образованный европеец, выгодная партия, конечно! Нет. Ничего, ничего не понял.

Сурендранатх Дасгупта пригласил студента жить у себя дома, так как увидел его рвение в изучении санскрита и йоги. Он хотел сделать белого человека своим настоящим учеником. По обычаю Вед ученик живёт в доме гуру и служит ему. Семья гуру становится его семьёй. Майтрейи стала сестрой Мирчи. Приударить за ней? С таким же успехом можно было переспать с женой гуру: чёрная карма, один из самых тягчайших грехов, равных по ужасным последствиям убийству брахмана и оскорблению Божества. Мирча всё испортил, он осквернил сакральные отношения учителя и ученика. Гуру выгнал его, когда понял, что из скотоподобного румына даже изучение Вед и санскрита не может сделать ария. Они как животные, эти люди Запада. Всюду они видят только секс. И в доме гуру они способны совершить самый грязный грех, подобно крысам, визгливо совокупляющимся на алтаре древнего храма. Они нигде не видят Бога, зато всюду находят возможность пощекотать свои крысиные гениталии. О, несчастные, падшие существа!

Мы не знаем, действительно ли Майтрейи провоцировала Мирчу на чувственность или всё это лишь бред больного воображения отвергнутого румына. Пассаж Элиаде о том, что она тайно приходила к нему по ночам, Майтрейи с негодованием обличила как ложь. Может, он неверно истолковал её сестринские, родственные порывы. Или свойственный юным девушкам интерес ко всему новому, необычному. Более вероятно, что девушка действительно была влюблена. И сохранила эту несбыточную любовь до конца своей жизни. Но совершенно непредставимо, что она склоняла его к соитию, как некая индийская Лолита. Может, она видела в своих мечтах красное сари, золото украшений и огненный обряд свадьбы, но, понимая, что это никак не возможно, отставила грёзы. Потому что она не была ни румынкой, ни англичанкой, она не была полькой или француженкой. Она не была ни одним из видов рафинированных животных. Она была дочерью просветлённого гуру, невестой из рода брахманов, её приданым было осознание Абсолюта.

Нельзя сказать, что история Мирчи и Майтрейи есть полная аналогия моему случаю. Но я не хочу попасть в ту же самую ловушку неверной интерпретации, в какую угодил румынский литератор.

С точки зрения внешней канвы событий происходило вот что: около месяца, с середины июня по середину июля 1987 года я прожил в гостях у тёти Лизы и её семьи. Я ночевал в отдельной комнате, во флигеле. Один. Днём я помогал управляться по хозяйству: работал в саду, на огороде, ухаживал за домашним скотом. Иногда общался с местной чеченской молодёжью, с парнями, которые оказались ничего, нормальными, похожими на наших казачков. Пару раз подрался, несильно, по-мальчишечьи, в порядке проверки. Потом подружился с недавними спарринг-партнёрами, вместе с ними ходил купаться на местную мелкую речку. Всё как обычно, как и бывает у мальчишек, только-только ещё взрослеющих.

Иногда я сидел во дворе и читал. Иногда гулял.

Мелкая Таня меня задирала, могла, шутя, кидаться сливами или, подкравшись сзади, вылить за шиворот кружку холодной воды.

Старшая, Настя, была далека от детских проказ. Настя читала вместе со мной, присаживалась рядом и открывала свою книгу. Часто мы говорили, о книгах и обо всём. Случалось, мы гуляли вдвоём. И каждый день вместе выполняли какую-то работу по двору, ходили резать серпом траву или собирать падшие яблоки в совхозном саду на корм домашним животным.

Падшие яблоки. Звучит почти как падшие души.

Этим заканчиваются события и начинаются интерпретации.

Раз за разом мы оказывались одни. Вдвоём, слишком близко. Касаясь друг друга полураздетыми телами. Смешивая наш пот. Однажды мы вместе купались в садовом душе, помогая друг другу намыленными руками. Это было ночью, нам было весело и страшно.

Всегда, даже если мы ничем странным не занимались, присутствие взрослых и посторонних нас смущало, если это о чём-то говорит. Было ли что-то ещё, я не знаю.

То, что между нами случилось, даже если и не случилось серьёзного ничего, напоминает русскую дворянскую романтику позапрошлого века. Тонкий, а подчас и не очень, флирт с кузинами был довольно распространён. Ввиду относительной строгости нравов и закрытости дворянских семей, мало с кем из противоположного пола юноши и девушки могли без нареканий со стороны воспитателей проводить время и близко сходиться. Разве что только с двоюродными братьями и сёстрами, которые считались как бы роднёй. Первые, незрелые страсти почти всегда случались у дворянских детей к своим кузенам и кузинам. И старшие относились к кровосмесительным увлечениям детей с терпением. Помнили себя в их годы. И признавали такие связи как безопасное и безобидное обучение молодёжи науке любви и романтических отношений.

Схожая по строгости нравов ситуация наблюдалась в Чечне, но вряд ли мои тётка и её муж были готовы проявить дворянскую терпимость. Связь между двоюродными братом и сестрой и здесь, в предгорьях, и у нас, на Тереке, считалась безотносительным табу. Если у кого-нибудь могли возникнуть сомнения в чистоте наших с Настей отношений, лучше было бы нам не попадаться. Мы и не попались. Кажется, не попались. Если не случилось чего-то настолько постыдного, что моя собственная память блокирует воспоминания, и наши семьи решили прекратить расследование, замять дело и никогда не обращаться к позорной теме. У нас дома нечасто вспоминали про Настю, по причинам, которые станут понятны далее.

Несколько раз мы говорили с Настей о том, как мы уедем отсюда, вместе, куда-нибудь, далеко-далеко, туда, где никто не знает о том, что мы брат и сестра. Это будет легко скрывать, ведь у нас разные фамилии! Мы не расшифровывали вслух, зачем нам прятать своё родство. Мы не говорили о том, что будем жить вместе, или о том, что мы поженимся. Кажется, это подразумевалось. Но на словах мы обсуждали свой побег так, как будто это должна быть просто такая игра. Просто загадочно и романтично скрывать правду о себе, словно мы секретные агенты. Хорошо будет там, где никто нас не знает.

Я хотел бы понять, как всё начиналось. Но я не помню никакого особенного события или поворота. Нить между мною и Настей протянулась сразу, будто паук прыгнул с её головы на мою, выпуская из себя клейкую, тонкую, невидную паутину. Впрочем, сначала у нас были яблоки.

Взяв вёдра, мы отправились по огородам к яблоневому саду около конторы совхоза. Яблоки лежали повсюду, но мы зачем-то углубились в дикую безлюдную даль. Иван Бунин, тёмные аллеи, антоновские яблоки: мы были детьми русской литературы и всегда чувствовали себя немножко героями меланхолической русской прозы. Впереди шла Настя, я следом. Мы разговаривали, разговаривали. О Бунине и обо всём на свете. Знаете, как это бывает. Потом мы устали и присели. Молчали, слушая, как тут и там с глухим стуком падают на землю перезрелые яблоки. Кто-то вспомнил Ньютона. Решили сидеть и ждать, пока яблоко не упадёт кому-нибудь из нас на голову. Поспорили: кто первый получит яблоком по голове, тот Исаак. И должен будет называться Исааком весь день до вечера и откликаться только на это имя. Смеялись. Наконец, одно яблоко упало, но не на голову, а прямо в руки Насте. Яблоко было красное и красивое. Настя обтёрла яблоко подолом платья и надкусила. И протянула мне. Я взял и поднёс яблоко ко рту надкушенной стороной. Как я ни старался, я не мог не думать о том, что нежной плодовой плоти касались белые зубы Насти, её розовые губы (о, знать бы, какие они на вкус и прикосновением!), и даже сокровенный алый её язык. Бережно откусив от яблока, я вернул его Насте. Мне почудилось, что она прочла мои мысли и сама думает такое же, но обо мне. Она поднесла яблоко ко рту и медленно провела по следу моего рта своим языком, словно считывая мой вкус и всю обо мне информацию. Потом мы взялись за руки и легли. Смотрели в небо, проглядывающее синими лоскутками сквозь кроны деревьев, видели, как наливаются соком плоды, как зелёные листья питаются жёлтыми лучами солнца, как поднимается от корней к ветвям дождевая вода, хранимая запасливой почвой. В тот час мы понимали весь мир, язык птиц и шевеление змей в норах, и путь червя, и неторопливый рокот далёкого комбайна. В сущности, всё об одном. И добро, и зло.

Философы и богословы полагают, что грех – это злоупотребление свободой воли. Что свобода воли должна быть, иначе нет ни греха, ни ответственности. Этот тезис находится в неразрешимом противоречии с утверждениями о всемогуществе и всезнании Бога. Но учёные согласны пожертвовать абсолютностью Абсолюта, чтобы сохранить идею свободы.

На самом деле нет никакой свободы. И непостижимая истина в том, что свободы воли нет, а грех есть.

Никто не свободен, никто не выбирает добро или зло, тьму или свет. Напротив, тьма и свет выбирают себе души. И та душа, которую выбрала себе тьма, – пребудет во тьме. А та, которую выбрал свет, – устремится к свету. Только тот, кого изберёт для этого сам Бог, сможет познать Бога. Об этом написано в тайных упанишадах.

И ещё об этом знает Стивен Кинг, король ужаса. Жуткая сила его историй в том, что он показал оборотную сторону луны протестантизма. W.A.S.P. понимали, что тот, кого изберёт себе Бог, будет богат и счастлив, а по смерти отправится в рай. И дело не в праведности, не в аскезах и не в молитвах. Так решил Господь, а Господу видней. Это делало их спокойней. Кинг открыл, что обратная теорема тоже верна: тот, кого избрал себе дьявол, не может спастись. И дело не в грехах или преступлениях. Просто так получается, что на одного посмотрит Бог, а другого приметит дьявол.

Кто-то скажет: тогда откуда взяться греху? Как я могу отвечать и быть за это казнимым? Если меня выбрало зло, если оно меня выбрало, в чём моя вина, почему я виноват?

И мы спросим: а кто?

Кто виноват в том, что зло выбрало именно тебя? Кто ещё может быть виноватым, кроме тебя самого? Зло? Зло не может быть более или менее виноватым, оно уже такое – зло. Только ты один во всём виноват.

Зная об этом, можешь ли ты что-нибудь изменить?

Нет.

В индийской поэме «Рамаяна» рассказано о том, как царь Шри Рама жил в лесу со своим братом, Лакшманом, и со своей женой, Ситой. Демон Равана похитил Ситу и унёс на Ланку. Рама собрал армию волшебных обезьян, переправился через океан, разгромил войско Раваны, убил Равану и освободил Ситу.

Равана был образованным человеком. Он знал санскрит и читал «Рамаяну» в оригинале, задолго до того, как описанные в ней события проявились. Он понимал, чем всё закончится. Однажды к Раване пришёл его младший брат и сказал: о, владыка, Рама – это Бог, сам Вишну. Сопротивляться ему бессмысленно. Давай отдадим Ситу и попросим прощения. Вишну милостив, может быть, Он простит нас. Если мы не сделаем этого, то погибнем. Всё наше войско погибнет. Наши жёны станут вдовами, а дети сиротами. Не стоит вставать на пути у Рамы. У нас нет ни единого шанса.

Равана ответил: я знаю. Мы все погибнем. Никто не может сравниться в силе и доблести с Рамой. Но я – демон. И не просто какой-то там демон, а Равана, величайший из демонов! Такова моя природа. Я должен бросить вызов власти Бога. Я буду сражаться, искренне веря в свою победу, и погибну. Так написано здесь, в сценарии. Такова «Рамаяна». И никто – ни ты, ни я, ни даже сам Рама не могут изменить в ней ни строчки.

Я полагаю, что у нас ничего не случилось. Был соблазн, от Насти ли, от Змия ли, но я не поддался. Я грезил о близости, в запретном и полном смысле слова. Но не видел такое для себя допустимым. Хотя меня терзала немилосердно её относительная близость и, мнимая ли, подлинная ли, но доступность, согласность, её хотение. Я думал о том, что нам надо уехать и пожениться. Всё должно быть свято и праведно, так я считал.

Всё дело в том, что я запланировал себе невиданную карьеру: стать святым, подвижником, религиозным лидером, реформатором и всяческим спасителем душ. Я не был уверен в том, какую именно конфессию мне надлежит осчастливить своим участием. Выбирал, мать твою за ногу. Это были не пустые прожекты. Несколькими годами позже у меня сбылось. Я побрил голову наголо и ушёл в монастырь. Меня ожидало жестокое разочарование. Я оставил грех, но грех не оставил меня. Больше того, только тогда я и узнал, что такое – грех.

Здесь, в миру, мы не знаем греха. Грех – наша естественная среда обитания, как испражнения для червя. Червь не знает, что такое испражнения, потому что он не знает ничего другого. Чтобы узнать, чтобы увидеть грех, нужно хотя бы ненадолго высунуть голову из гниющего смрада. И каково же потом снова окунуться в яму, залитую нечистотами! Такова наша судьба.

Волосы у меня отросли, и я женился. Я сделал это с женой, в браке, освящённом всеми возможными способами. Это был не грех. Но, Господи, какая же мерзость!

Лучше бы оно случилось тогда, в яблоках.

Я хорошо помню, как мы прощались. Но трудно рассказывать. Боже мой, я уезжал совсем недалеко! Смешное расстояние – четыре электрички. Два часа на пыхтящем автобусе, всего-то! У нас были пятизначные домашние телефоны. Почта. И планы, планы на следующее лето, когда мы, вместе, уедем. Сначала словно бы просто поступать в институт, в одном городе, далеко-далеко от гор и от Терека. А потом, потом, потом…

Мы и правда писали друг другу письма. Секретные письма. Мы отправляли их не по адресу, а в почтовое отделение, до востребования. Лично забирали с почты и читали, скрывшись от посторонних. А после прочтения сразу уничтожали. Таков был наш уговор, такая была игра.

В письмах мы продолжали строить планы.

Наверное, читателю давно понятно, что ничего у нас не сбылось.

И я не знаю даже, что между нами было.

Если бы Настя была жива, я бы спросил. Сейчас, через тридцать лет, это было бы просто и безопасно. Можно было облечь историю в шутку или обернуть в ностальгию. Я бы всё узнал, если бы Настя была живая. Жаль, что она умерла.

И война ни при чём. Всё случилось гораздо раньше.

Дядя Хамзат и тётя Лиза не зря откладывали поступление Насти в институт. Они думали о том, что не нужно никакого института. Гораздо лучше для девушки поступление замуж. А материальную основу семьи гарантирует перспективная развивающаяся спекуляция. Зимой 1988 года Насте исполнилось восемнадцать. Немедленно она была засватана и помолвлена. Брак был договорной, молодые не знали друг друга, зато родители хорошо сошлись на почве общего бизнеса. Весной отпраздновали шумную свадьбу. Жених и невеста сидели по разным комнатам в разных домах, а родители и друзья родителей веселились: пили, танцевали и стреляли в небо из ружей.

Нарушая законы конспирации, я позвонил и сказал Насте, что приеду и украду её. Она сказала: не надо. Я напишу.

Настя действительно отправила мне письмо, последнее. В письме Настя сообщала, что наши планы не отменяются. Что мне надо окончить школу, десять классов, и поступить в институт, как мы договаривались. И она, Настя, приедет. А муж, ну что муж. Всё это как-то несерьёзно: родители сговорились, в платье нарядили, какие-то старинные дурацкие ритуалы, и теперь – муж. Глупости. Мы же с тобой, Максим, роднее друг другу, чем какие-то там муж и жена. Я сестра твоя. Но это будет у нас тайна.

Вместо медового месяца или свадебного путешествия жених и невеста отправились в Баку за новой партией товара. На автомобиле «Жигули», за рулём которого был новоиспечённый супруг моей Насти. Туда доехали нормально, погуляли в городе, загрузились тюками. А на обратном пути водитель, не справившись с управлением, уронил машину в обрыв. «Жигули» долго скакали по камням, переворачиваясь, пока не остановились на дне ущелья. В результате дорожно-транспортного происшествия погибли два человека.

Тело Насти доставили в село. Но я не приехал на похороны. Я бы успел, если бы похороны были русские, христианские. Но там, в чеченском селе, всё делали по-другому, по-мусульмански, быстро и непонятно. Я не увидел Настю, не пришёл к ней проститься. Но это ничего. Она сама ко мне пришла.

В том же 1988 году я окончил школу и поступил в институт, в большом городе, о котором мечтали мы с Настей. Отец был мною доволен и не стал поселять меня в общежитие, а дал денег, чтобы я снимал себе отдельную комнату в коммунальной квартире. Я вселился радостно, понимая ценность комфорта и уединения для моих учёных занятий.

После полуночи я проснулся от чувства присутствия. Открыл глаза и увидел Настю. Она сидела на стуле около моей кровати и смотрела на меня подёрнутыми белёсой плёнкой глазами. Тело было искалеченным и тронутым тлением, но это была она.

Я думаю, она могла сказать: здравствуй, Максим. Брат мой. Это я, твоя сестра, Настя. Я пришла, как и обещала. Ты же помнишь, я писала тебе: наши планы остаются в силе. Даже смерть не разлучит нас! Ты помнишь? Я ещё пририсовала сбоку череп, сквозь который прорастает роза.

Но она ничего не сказала. Она молчала. И я молчал. Лежал и молчал. А волосы мои теряли пигмент тёмно-русого цвета, обращая меня в пепельного блондина.

Она молчала, и я не знаю, зачем она приходила. Потому ли, что я соблазнил её и испортил. Или, напротив, потому что не ответил, не был с ней так, как она хотела. И потому не спас её от злой смерти. Ведь если бы тогда между нами случилось, она не вышла бы замуж: это было исключено, девственность полагалась необходимым условием, иначе семью невесты ждал позор. Дикое племя. Её отправили бы в город, в институт, не оставалось бы другого выхода. Возможно, она не осталась бы со мной, а полюбила бы другого мужчину. И я любил других женщин. А эта наша история, она как у дворян, кузен и кузина, первый опыт – бывает. Главное, она была бы жива.

Или нет. Всё равно. Ничего не изменишь.

Утром она исчезла, а я потащил свои вещи в общагу и поселился в комнату с четырьмя соседями. Больше я Настю не видел, но и не забывал. Никакие другие девушки меня не интересовали. По правде говоря, мне было страшно, я боялся, что это не понравится Насте, и она снова придёт. Я не видел её, но всё время чувствовал, что она где-то рядом. Иногда мелькала тень. Или я находил на полу в комнате, куда только что зашёл, клочок истлевшей одежды. Или белого червя. Однажды я увидел на столе сухую старую кость и упал в обморок. Меня привели в чувство и сказали, что кость куриная, но от греха подальше её убрали. Я совсем не ел мяса. Через три года я ушёл в монахи. Ещё три года я отмаливал проступок, которого не знал и не помнил. И однажды я понял, что она ушла. Я перестал бояться. Зато хлынул на меня весь мой неизрасходованный грех. Сначала я пытался удержать поток плотиной законного брака, потом все преграды размыло, и я пустил себя по течению мутной реки порока. Оказалось, что никакой я не святой, а самый натуральный грешник и демон. Природа.

Всё было и всякое. А потом прошло. Ведь всё проходит.

В моих краях началась и закончилась сначала одна война, а потом вторая. Тётя Лиза с семьёй выселились в Воронежскую область, где зацепился их старший сын. Все наши постепенно уехали из Кизляра кто куда, и мои родители тоже перебрались в большую Россию. Письма писать друг другу перестали. У всех теперь мобильные телефоны, зачем письма писать? Но и не звонит никто.

Однажды в гости зашла Таня. Она была в городе по каким-то своим делам. Таня стала очень похожа на Настю, так похожа, что мне стало страшно. Таня оставила номер своего мобильного телефона, но я, конечно же, ей не звонил.

А мне теперь достаточно лет, и пора снова подумать о Боге. Но только не в том ракурсе, как мне стать великим святым и спасти мир, а как хотя бы самому мне спастись. И возможно ли это. Что здесь в моих руках?

Что было бы, если бы я согрешил с Настей? Ведь всё равно я оказался грешником; не помогло лицемерие, значит, надо было сразу идти по природе и исполнять свою роль. Так это или нет?

Что было бы, если бы Адам не поддался соблазну? Или если бы Ями смогла совратить своего брата? Что было бы, если бы Равана отказался сражаться с Рамой? Был бы Рама доволен Раваной или нет? Или сказал бы Рама, пожав плечами: ну, живи, мелкий трусливый бес. Такую поэму испортил!

Мы пришли в этот мир, чтобы исполнить. Все импровизации придуманы заранее. Не надо ничего менять. Надо играть. И если тебе досталась роль грешника, роль демона, Раваны – играй её, самоотверженно, убедительно. Так, чтобы Рама остался тобой доволен. Заработай аплодисменты! Тогда, убив тебя, Рама, может быть, спасёт тебя. Ведь мы пришли в этот мир, чтобы исполнить.

И вот стих, который сочинил великий светлый поэт, улетевший от нас далеко, высоко, в небо. О том, как играли в карты ангел и негодяй. Ангел проиграл всё, даже свои крылья. Но демон, даже завладев крыльями, ангелом так и не стал. Он продавал на сувениры туристам пух и перья из ангельских крыл. А ангел летел высоко в небесах, такой же крылатый, как был. И каким ты был, таким ты помрёшь, видать, ты нужен такой, небу, которое смотрит на нас с радостью и тоской.