Старый брахман Ачьюта Випра преставился около полудня, в третью мухурту, когда деревенька оцепенела от зноя. Люди прятались под навесами и в хижинах из тростника, буйволы лежали в грязи на берегу мутной речки, и даже куры не суетились, не ковыряли землю, а ловили жидкую ускользающую тень пожухлых баньянов и перемещались из пекла в полосы относительной прохлады, чтобы распластать крылья и зарыть голову в песок.

Старику пришло время читать гаятри, но он, вместо того чтобы сесть в углу дома, намотать священный шнур на большой палец правой руки и раскачиваться, беззвучно шевеля губами, для чего-то вышел во двор. То ли облиться водой надумал, то ли справить нужду. Но, не пройдя и трёх шагов от порога, скрючился и упал.

Старшая жена, выйдя вслед за мужем, подняла крик. Брахмана втащили в дом и уложили на циновку. Послали за знахарем. Знахарь приковылял, укрываясь от солнца зелёным пальмовым листом, недовольный, что его разбудили. Бормотал что-то про равновесие дош и прикладывал ко лбу старика лепёшки из коровьего навоза.

У старика был инсульт, обширное кровоизлияние в мозг. Он лежал, закатив глаза, и мелко подрагивал. Потом его зрачки остекленели, тело расслабилось. Из заднего прохода вышли газы и жидкий кал, а вместе с ними – душа.

С другого конца деревни пришли сыновья, живущие своими домами. Начали готовить погребальный обряд.

Младшая жена брахмана, Лакшми Прийя, сидела одесную мёртвого мужа и тихо плакала. Старшая, Нандини, металась по дому и причитала в голос. Все должны были отметить её неподдельное страдание, столь непохожее на лицемерную печаль молодой Лакшми.

Покойный Ачьюта Випра надумал привести в дом вторую жену будучи уже сильно в возрасте, на пороге странствия в иные миры. Однажды он проводил самскару для сына другого брахмана. Тот брахман, по имени Даридра, был беден и голоден, как больной пёс. На маленькую общину деревни было слишком много брахманов, и не всем доставались благодарственные дары. К тому же Даридра и не умел делать ничего полезного и прибыльного: ни жертвоприношение провести, ни пропеть заклинание от дурного глаза, ни женить, ни похоронить толком не мог. Он посвятил себя изучению грамматики Панини и корпуса упанишад. Это было бы хорошо где-нибудь в Бенаресе, где богатые купцы и правители охотно кормят учёных-фундаменталистов. Но в Хемапуре никому не было интересно.

Хемапур, что значит «золотой город», уже тысячу лет как никаким городом не был, и золото в нём водилось разве что в монистах женщин пары сравнительно богатых семейств. На деле это была деревенька в сто дворов, живущая дойкой коров и выделкой кожи буйволов, павших естественной смертью.

Завершив обряд, Ачьюта Випра оглядел хижину заказчика. Хозяин, очевидно, не мог предложить жрецу достойной дакшины: обстановка была более чем скудна, глиняный пол пуст, только у стен сидели рядком многочисленные дети Даридры, которых он плодил с регулярностью хорошей овцы – изучение упанишад, видимо, ничуть этому не препятствовало. Дети были худы и глазасты. Взгляд Випры остановился на девчушке с длинными тёмными волосами в рваном поношенном сари. Жрец хмыкнул и указал на неё заскорузлым мизинцем.

Лакшми Прийе было 11 лет. В тот же день объявили о помолвке. Даридра не мог отказать брахману, авторитету в обряде, кула-гуру. Мать Лакшми радовалась: в доме Випры достаточно риса и гхи, девочка не будет голодать. Всё равно другой партии в Хемапуре не было. Правда, на дочь заглядывался местный пастух, отец которого имеет стадо в двадцать коров. Но он, хоть и двиджа, а всё же более низкой касты – вайшья, скотопас. Подобный мезальянс не благословляют ни предки, ни боги.

Ещё год Лакшми Прийя жила в своей семье. Випра заходил с подарками: приносил засохшие сладости и украшения из тусклой меди. Когда девушка отметила двенадцатую весну, провели свадебный обряд и отвели её в дом мужа.

За четыре года супружества Лакшми Прийя так и не понесла. Хотя брахман проводил с ней много времени. Слишком много, как сетовала обожжённая солнцем и неумолимым временем Нандини. Она ныла родне мужа, что девица высасывает из старого Випры прану, жизненный сок. Она не иначе ракшаси, из тех, кто бродит в ночи! И вот доказательство – ни разу не забеременела!

Но дело было не в Лакшми, конечно, а в Випре, который был немощен. Долгими часами уединения он лишь раскладывал на плоском животе своей возлюбленной лепестки цветов, гладил её по волосам, да рассказывал про своё детство, далёкое время, когда дхарма была ещё не в таком упадке и век Кали не испортил людей настолько, что они стали отказываться от самых необходимых ритуалов, лишь бы сэкономить на оплате жрецу! О, да! Это было время, когда не только скромные домашние хома, но и пышные шраута проводились каждый год!

Иногда Випра брал в свои смуглые руки маленькие и твёрдые груди Лакшми и долго смотрел на них, словно бы в удивлении.

Теперь он был мёртв, слишком мёртв. А вокруг суетились родственники. Обряд готовили спешно, на скорую руку. В такую жару труп уже на следующие сутки будет разлагаться и дурно пахнуть.

На берегу мутной реки складывали дрова погребального костра. Речонка так себе, но почиталась святой, так как впадала в Ганг. По правилам нужно спустить плот с остатками кремации в Ганг, но до него далеко, можно спустить и в речку, которая сама доставит останки покойного в священные воды, стекающие с большого пальца на стопе Вишну на голову всеблагого Шивы, властителя смерти и распада.

В дом зашли старухи, что омывают тело умершего, чандалы. Даже тень чандалы оскверняет дваждырождённого. Лакшми позвали на женскую половину, надо было готовиться к церемонии, одеться соответствующим образом. Лакшми Прийа встала на войлочных ногах и, не чувствуя себя, пошла в спальню. Нандини уже облачилась в белое сари. Белое – цвет траура. Теперь она будет носить белое сари до конца своей жизни.

Посвящение во вдовство положено проводить на 10-й день после смерти мужа, но Нандини настояла, чтобы это было сделано немедленно. Она даже побрила голову налысо, хоть это было и необязательно: быстро, как будто боялась не успеть.

Лакшми приблизилась к вдове и тихо сказала:

– Нандини, дай и мне белое сари.

Лысая женщина отвернулась. Лакшми Прийа повторила:

– Нандини, дай и мне белое сари!

Вдова открыла сундук, порылась в нём, достала что-то с самого дна, обернулась к девушке, подошла и молча протянула сложенную ткань.

Ткань была ярко-алого цвета.

Это было красное сари, свадебное, то самое, в котором Лакшми Прийа четыре года назад вышла замуж за старого брахмана Ачьюту Випру.

По кругу стоявших в спальне женщин, жительниц Хема-пура, пробежал изумлённый шёпот: «сати! сати!..»

У Лакшми Прийи помутнело в глазах, она зашаталась и упала в обморок.

Когда Лакшми очнулась, она ощутила своё тело на жёсткой лежанке. У изголовья сидел знахарь и протягивал ей глиняную чашку с дымящимся отваром. Кто-то приподнял её голову, знахарь влил снадобье в рот девушке. Жидкость была со странным вкусом грибов. Лакшми сделала несколько глотков и посмотрела на себя. На ней уже было надето красное сари! Девушку охватил ужас, и она снова потеряла сознание.

Потом её приводили в чувство, давали ещё отвар. Когда труп понесли к реке, Лакшми вели следом, как жертвенное животное. Две тётки из мужниной родни держали её под руки, крепко сжимали локти и подталкивали. Лакшми передвигалась как во сне, плыла перед глазами деревенька Хемапур, пустоши и баньяновая роща, коровы и люди. Иногда голова сама собой запрокидывалось, и плыло небо, населённое странными существами, которые сияли, сверкали и смотрели на Лакшми с восхищением и жалостью. В небе или на земле, или повсюду, со всех сторон, играли литавры. Лакшми Прийа шествовала, не касаясь стопами земли, или ей так казалось, и бормотала одно и то же:

– Белое! Белое сари! Нандини, дай и мне белое сари! Я хочу надеть белое сари! Белое!

Покойник был уложен на погребальный костёр, головою к югу. Правую руку Лакшми испачкали красным кункумом и подвели девушку к большому камню, что стоял на месте кремации. Безвольно, как кукла, Лакшми Прийа подняла руку и приложила к камню ладонь. Остался отпечаток, свежий, в ряду других, древних, полустёртых дождями и ветром.

Её возвели на костёр. Усадили ошую мужа и положили мёртвую голову к ней на колени. Жалкая морщинистая голова окоченевшего трупа зарылась в складки красного сари. Лакшми заплакала. Пасынок незаметно привязывал ноги Лакшми к большому бревну скотской верёвкой.

Стали подходить женщины, подносили засахаренные фрукты. Лакшми едва приоткрывала рот и глотала, чуть не задыхаясь. Украшали ожерельями из дешёвых металлов и деревянными бусами, клали вокруг цветы и надевали гирлянды. Когда закончились подношения, выступил вперёд распорядитель обряда:

– О, сати, сущая, целомудренная, следующая светлым путём! Благослови нас! Дай наставление женщинам и девушкам, остающимся в среднем мире!

Стихли все разговоры. Только ушедший в себя жрец продолжал рецитацию похоронной песни, гимна X.18.8 Ригведы, сочинённого в древние времена поэтом и мудрецом, риши, ведущим род от царя мёртвых, Яма-раджи:

Вся песня была о том, что живые остаются жить и радоваться жизни, чтобы смерть не забрала по ошибке того, что не выделено ей как её доля. О том, что место кремации обильно польют водой, превратят в болото, и громкие лягушки будут по весне справлять здесь свои брачные церемонии. Потому что жизнь продолжается.

Но жизнь продолжается без неё, без Лакшми, сати, обречённой, поставленной за черту.

Все ждали, что скажет сати. В сати вселяется истина. Перед тем как воспламенится её тело, она видит будущее. Все ждали, что скажет сати.

Лакшми Прийа зашевелила губами:

– Белое. Белое сари. Я хочу надеть белое сари.

Толпа зашумела:

– Громче, сати! Что нам делать, сати! Сати, что нас ждёт?

– Все… девушки… хотят… белое…

Пасынок поднёс просмоленный факел к костру. Сухие ветки полыхнули, занялись поленья, обильно политые маслом. Пламя охватило труп и сгорбленную фигурку девушки.

Над поляной пепла раздался крик, полный боли и страха. Неясный силуэт в огне взвился, силясь вырваться, и опал, корчась.

Крик оборвался. Только треск горящего дерева, лопающихся костей, шипение масла и человеческого жира, да гудение ветра в огне, ветра, в котором вечно звучат Веды.

Индийская свадебная церемония связывает брачующихся не на одну, а на семь жизней. На семь жизней привязываются друг к другу муж и жена ритуальным шнуром. Говорят, что жена, идущая на погребальный костёр мужа, очищает себя и покойного от всех грехов, от плохой кармы. Наградой становится рай. 35 миллионов лет в раю. Говорят.

Но что-то пошло не так. Может, Ачьюта Випра был плохим брахманом и совершал много оскорблений. Ведь он не должен был брать вторую жену – законы Ману позволяют брахману брать вторую жену, только если от первой у него нет сыновей, а у Випры было два сына! Кшатрии, раджи, могут брать сколько угодно жён. Что до шудр, они обходятся гражданским браком. Чандалы вообще живут как звери и совокупляются с кем попало.

Может, жрец неправильно совершил обряд. Может, чтец делал много ошибок, читая Веды, – не там удлинял «а», не вовремя повышал и понижал тон и забывал придыхание после «х» в конце стиха размера триштубх.

Может, и вовсе, как сказано в книгах, обряд сати запрещён, его нельзя проводить в век Кали, когда люди слишком привязаны к телу, бренной оболочке из пяти элементов: земля, вода, воздух, огонь, эфир, и к шестому элементу – уму.

Лакшми Прийа не попала в рай на 35 миллионов лет. Её душа, вместе с душой мужа, оказалась в иных, тёмных областях. О, великий дар забвения! Даже те, кто помнят прошлые воплощения, не могут рассказать, что они испытали там. И это милость. Потому что такая память способна свести с ума.

Да и что помнить?

Мрак, холод, кошмарное забытьё, боль и отчаяние – вот всё, что составляет бытие в аду, в месте, где ничего не происходит. И муж, страдающий рядом, безразличен, как безразлично всё остальное. Представьте сильную зубную боль – каким неважным становится всё вокруг! Мир сжимается до одного больного зуба. А это только зуб! В аду вся душа становится одним гниющим болезненным зубом.

Но даже в аду живые существа ухитряются совокупляться. Не испытывая радости, наслаждения, а только усугубляя страдания горящей как мучительный огонь внутри похотью.

После тёмного мира душа Лакшми получила тело собаки. Облезлой и больной, покрытой лишаями проказы. Однажды в свору затесался такой же облезлый пёс, злее других. У суки была течка, и он, кусаемый сородичами, покрыл её, лая и извиваясь в смешении боли и оргазма.

Потом Лакшми была змеёй. Она была коброй в джунглях. У неё была нора, свой участок охоты и предчувствие материнского счастья – она была беременна, носила в себе яйца змеёнышей. Она не успела отложить яйца. В её царство заполз самец, гневный, словно имеющий на неё право. Убил, как изменницу, и сожрал, заглотив вместе с детьми.

Жизнь птицы – это простая жизнь. Озеро с кувшинками и лотосами. Белая лебедь – Лакшми. Её супруг. И охотники, поймавшие их в силки. Лакшми видела, как Випре свернули голову. Потом и её мир перевернулся и померк.

Корова-пеструха жила в колхозном амбаре с другими коровами. Одну зиму она осталась пустой, яловой. Зато в другой год была уже стельной – её возили к племенному быку, который стоял в загоне, широко расставив копыта и мыча, одуревший от стахановской нормы совокуплений. И всё же её заклали. Отправили на мясокомбинат – району повысили план по мясозаготовкам.

Леночка всегда, сколько она себя помнила, хотела выйти замуж. И дело вовсе не в том, что она мечтала поскорее стать домохозяйкой или – о, ужас! – нарожать детей. Нет. Леночка просто хотела надеть белое платье. Пышное, с кружавчиками и фестонами. А можно и прямое, атласное. Но обязательно с дымчатой белой фатой, изощрённо пристёгнутой сотнями невидимых шпилек к высокой причёске. Леночка мечтала надеть белое платье. Что в этом удивительного? Многие девушки хотят. По правде говоря, все. Абсолютно. Испокон веков, тому уже несколько столетий, как все незамужние девушки мечтают о белом платье с фатой, о наряде невесты. Многие только ради этого выходят замуж. Чтобы, заливаясь слезами в окружении помогающих и утешающих (на самом деле, завидующих) подружек, облачиться в свадебное платье, сесть в белый лимузин или хотя бы в «Волгу», отправиться к ритуальному камню, холму или источнику – к могиле Канта, к набережной Невы, на Воробьёвы горы – в разных городах по-разному – и там сфотографироваться, на память себе и на восхищение человечеству. Для того чтобы человечество могло восхищаться, свадебные картинки закачиваются на сайт социальной сети или, если это видеоролик, – на youtube. Каждая толстуха и дурнушка убеждена, что в свадебном белом платье она будет выглядеть неотразимо. Откуда только берётся такая уверенность? И всё бы ничего, да жених на этом празднике жизни выглядит лишним. Некоторые девушки доходят до того, что обрезают парные фото, сканируют только себя одну, красавицу, невесту. От жениха остаётся лишь кусок чёрного локтя с края фотографии или обрубленная ладонь на талии. В брачную ночь никто не занимается сексом. Все, кто мог и хотел, уже занимались им до бракосочетания. В брачную ночь перебирают подарки или отдыхают от праздничной сутолоки на диване перед телевизором, или пьют, пока не напиваются до совершенной свиньи и после спят мертвецким сном. А утром невеста, обнаружив рядом с собой тёплое и вонючее тело мужа, искренне удивляется: что оно здесь делает? Ведь всё уже было: и подарки, и праздник, и я сфотографировалась в белом платье. Так зачем мне муж? Он шевелится! Какая низость! Порядочный человек должен был умереть. Ведь я надевала белое платье! Значит, мой муж должен быть мёртвым. Конечно, редко бывает так, что невеста сразу устранит недоразумение с помощью одного из подарков – кривого охотничьего ножа. Нет, живёт дальше, даже производит детей. Но безотчётно относится к мужу, как к мёртвому человеку. Или чувствует, что лучше бы он был таковым. Все девушки хотят надеть белое платье. И мы с вами знаем, что это значит.

Так что Леночка не была в этом смысле какой-то особенной. И всё же она была особенной. Все девушки хотят и так далее, но Леночка, Леночка была на этом свихнута, белое платье стало для неё навязчивой идеей. Каждая девушка в каждом своём действии имеет в виду с дальним прицелом и тому подобное, но Леночка, Леночка – какие ещё дальние прицелы? – прямой наводкой, бронебойными, пли! Поэтому в общении с парнями у Леночки всегда были трудности, несмотря даже на то, что Леночка была на редкость симпатичной. Знаете, даже если девушка симпатична, как Леночка, всё же если сразу про давай поженимся – это пугает. Разбегались, но Леночка не расстраивалась. Она знала: мой от меня не уйдёт. Возьмёт замуж, куда он денется! Судьба. А этот, получается, был не мой. Если мой – то чего ради резину тянуть? А если нет, то тем более. Леночка знала, что он есть, иногда ей казалось, что она узнаёт или вспоминает, но оказывалось – перепутала. Последней проверкой было: давай поженимся. Леночка обозналась не раз и не два, послушно предоставляя своё тело во временное пользование каждому статисту, предъявленному усталым лейтенантом-судьбой для опознания, и спокойно забирала свою зубную щётку и пакет с прокладками, когда выяснялось – опять не тот. Так всё происходило, пока Леночка не встретила Анатолия Викторовича.

Леночке было едва двадцать четыре года, Анатолию Викторовичу – чуть более сорока. Они познакомились и встретились так банально для нашего времени, что я даже не буду об этом писать. Прежде Анатолий Викторович был женат то ли два, то ли четыре раза; это если считать только штампы в паспорте. На момент встречи с Леночкой он был свободен, в чём, без сомнения, проявился так называемый «перст судьбы». Поначалу Леночка не выделяла имя Анатолия Викторовича из мортиролога своих надежд на белое платье, полагая – вот следующий корабль в списке. Готовилась озвучить тестовое предложение, но Анатолий Викторович опередил, и первый попросил у Леночки руку и сердце. Что до всего остального в Леночкином хозяйстве, то, как понимаете, Анатолий Викторович этим уже пользовался, то ли со второй, то ли с первой встречи. Леночка была настолько ошеломлена, что ответила отказом. Тогда Анатолий Викторович удивил Леночку ещё больше: он собрал свои носки и зубную щётку и ушёл молча, даже не кинув на прощание профилактическую утреннюю палку, как практичные мужчины в возрасте чуть более сорока лет имеют обыкновение делать перед расставанием.

Тогда Леночка поняла – он! И хотела ему позвонить. Но, как это часто случается в кинофильмах, оказалось, что номер телефона Анатолия Викторовича Леночка потеряла. Вернее, номер украли вместе с телефонным аппаратом Леночки, вытащили из сумки в метро. Леночка писала Анатолию Викторовичу в интернете, но Анатолий Викторович из интернета пропал. Леночка погрузилась в полное уныние, терзалась и корила себя. Но прошло две или три недели, и Анатолий Викторович позвонил сам. Пригласил поужинать, как ни в чём не бывало. Леночка согласилась. И сразу после того, как пригубила минеральной водички, начала путано объяснять, что, мол, она не в том смысле, а наоборот, и… Анатолий Викторович улыбнулся и поставил перед Леночкой бархатную коробочку. В коробочке было золотое колечко с маленьким бриллиантиком. Совсем как в кинофильмах! Оказывается, он всё знал, всё предвидел!

Свадьбу решили сыграть в феврале. Можно было и в мае, на май можно было заказать время во Дворце бракосочетаний – до мая все дни забиты, такая прорва брачующихся! Но в мае – плохая примета, всю жизнь потом маяться. Хотя Леночка, Леночка ни во что такое не верила. Она была согласна и в мае, она была почему-то уверена, что долго маяться ей не придётся. В мае так в мае. А в феврале – так в феврале. Все организационные вопросы взял на себя Анатолий Викторович. Лимузин, цветы, ресторан, музыканты, гости. И главное, главное – белое платье! Анатолий Викторович отвёз Леночку в специальный магазин на втором этаже в доме по улице Садовая, где продавались одни только белые свадебные платья, много, много белых свадебных платьев. Анатолий Викторович не только отвёз, не только снабдил Леночку своей платиновой кредиткой, но и терпеливо прождал часа два или четыре или шесть – всё время, пока Леночка выбирала наряд.

И всё было как надо, всё было красиво. Когда Леночку наряжали, Леночка ни разу не заплакала даже для приличия, а смеялась всё время, так что подружки не знали, что им делать, как Леночку утешать, и плакали сами, не скрывая своей зависти. Во время церемонии и гуляний пять фотографов и два видеооператора фиксировали образ Леночки-невесты во всех ракурсах. Танцы, салюты и даже целый речной катер. Анатолий Викторович практически не пил, держался комильфо – кругом репортёры. Анатолий Викторович был не то чтобы олигарх, но вполне успешный мужчина. По образованию Анатолий Викторович был филолог, чуть ли не востоковед, но вовремя оставил изучение тонкостей палийской письменности и через связи и родство по матушке попал в команду губернатора то ли спичрайтером, то ли ещё кем.

Ближе к финалу публичной оргии Анатолий Викторович, Леночка и узкий круг близких друзей Анатолия Викторовича сбежали от лыка не вяжущих гостей за город. На двух внедорожниках за час с небольшим добрались до дачи Анатолия Викторовича. Дача была не то чтобы дворец, но добротная, и с баней. Ради бани и приехали. Леночка как была в белом платье с наброшенной на фестончики песцовой шубейкой по глубокому снегу прошла к крыльцу, за ней вся компания. Леночку усадили в домике, в зале с камином, на тахту, крытую натуральной медвежьей шкурой. Мужчины пошли хлопотать: кто топить камин, кто накрывать на стол, кто греть баню. Скоро стало тепло от камина снаружи и от глинтвейна изнутри. А как протопилась баня, все разом ушли.

Леночке стало скучно. Леночка увидела на кухне литровую пластиковую бутыль с жидкостью для розжига. Такая специальная жидкость, горит без запаха. Если надо разжечь костёр для шашлыка, то пользуются специальной жидкостью. Раньше помогали сырым дровам бензином, но бензин воняет, и мясо потом отдаёт бензином. Ещё раньше в костёр лили топлёное масло, но это было давно, очень давно, Леночка помнила смутно, словно прошлые жизни, дежавю. Леночка взяла сигареты, зажигалку, пластиковую бутыль и вышла из домика. Баня была недалече, бревенчатый домик. Леночка подошла к бане. Внутри было шумно, весело. Маленькое окошко совершенно запотело. Леночка подпёрла дверь доской. Побрызгала на брёвна из бутыли. Щёлкнула зажигалкой и закурила.

Пламя радостно занялось, и скоро вся баня полыхала, как полный спичками коробок. Спички недолго трещали, кричали, бились в дверь, лезли в окошко, куда не просунуть и полголовы. Прежде чем рухнули потолочные балки, обмякли, затихли, угорели. Леночка вызвала пожарных. Едва сообразила про адрес, прочла с таблички на доме. Нажав клавишу отбоя на мобильном телефоне, звонко смеялась. Светло от костра, светло на душе, светло в памяти. Словно что-то свершилось!

Леночка не забыла упрятать пустую бутыль из-под жидкости для розжига в компостную яму. Когда приехали специальные автомобили, Леночка улыбалась и смотрела потусторонними и красными от жара глазами на догорающее зарево. Её пытались увести. Леночка вырвалась. Леночка подошла к пепелищу, залитому водой и пеной из пожарных брандспойтов. Лужа – море разливанное! Новое зарево занялось на востоке – солнце взошло. Леночка глянула под ноги и увидела оттаявшую прежде весны, разбуженную от зимнего анабиоза многолетнюю жабу. Жаба зимовала под банной стеной. Огонь показался ей солнцем, что, пройдя равноденствие, в зените полдня призывает живое к соитию, толкает почки, мягчит мёрзлую землю, разжижает вязкую кровь. Жаба издала сиплый слабый звук и попробовала спрыгнуть в тёмную воду, но завалилась на спинку, обратив к розовеющему небосклону своё ядовитое жёлтое брюшко, и зашевелила беспомощно лапками. Леночка взяла жабу в ладони и заплакала горько и безутешно.