Вот и дожили мы с тобою, папа, до новой весны.

Скоро станут меньше счета за свет и тепло батарей.

Помню, как ты вызывал на себя огонь батарей,

Мальчик сутулый, никакой не заставший войны.

Помню, ты бредил в горячке: летят самолёты!

Где же зенитки? Почему молчат наши зенитки?

Мама, вздыхая, кусала бинтов твоих белые нитки.

Утром мы все просыпались и шли на работы.

Жили не в сказке. Мы жили в каком-то преддверье

Скорби грядущей, которую загодя ждали.

Галстуки алые гладили, надевали медали.

В наших руках умирали домашние звери.

В год, когда бомбит Сербию авиация НАТО,

К нам залетает, срывая серёжки с вербы,

Бомбы кассетной нечаянная граната.

Папочка, папа, мы тоже, наверное, сербы.

Как провожала тебя, заливаясь, собака,

Лаем, слезами, собачье горе почуя.

Двадцать лет мы с тобою жили, кочуя,

А возле дома горел нефтегазовый факел.

Словно никак не закончится Олимпиада,

Мишка летит и плачет над русским простором.

В больнице Назрани видели привезённых из ада

Безногих детей, умирающих в коридорах.

Где же были твои зенитки и батареи?

Танки, ракеты, пулемёты и патронташи?

Ты для меня уже не станешь старее.

«Нас разбомбили советские. Значит, наши».

Мы жили долго.

Хотя знали в мирных жителей армии метят как.

Тебя беспокоили счетов коммунальных строки.

Меня тоже какая-то арифметика.

Нынче весна. Будет тепло и бесплатно.

Солнце не выставит нам ни за один килоджоуль.

Света и воздуха будет отпущено вдоволь.

Детям и девам, и их убивавшим солдатам.

Летом приеду к тебе. Почитаю газеты.

Поговорим, как бывало, о том и об этом.

Ивы могиле твоей подойдут или вербы?

Папочка, папа, мы тоже, наверное, сербы.