На следующий день рано утром, когда я вышла из дома, упали первые капли дождя, и противный ивовый пух, вобрав в себя слишком много влаги, бессильно лежал на земле. Я не взяла зонт, но надела хлопковую шляпу с широкими полями. Под то прекращающимся, то снова начинающим моросить дождем за двадцать минут я пешком дошла до старого города.

Самое нелюбимое у моих коллег по ремеслу место в городе.

Хотя городские стены давно демонтировали, старый город по-прежнему выглядел словно неприступная крепость. Здесь моментально опознавали незнакомца, который тут же становился объектом подозрений и холодного равнодушия. Даже мои кожаные туфли, цокающие по выбоинам в брусчатой мостовой, казались здесь чужими. На улицах в дождь почти не было пешеходов. Стоило мне подойти поближе, все сразу спешили отойти и разговаривали, понизив голос, чтобы не привлекать к себе внимания. Немало труда мне стоило узнать точный адрес рисовой лавки Цзоу.

Магазинчик был небольшой, внутри ни души. У стены были свалены ветхие деревянные настилы, в углу громоздились доверху наполненные мешки с рисом. Напротив входа в центре зала стояли два деревянных ящика с очищенным и бурым рисом, внутри каждого – по лопатке. За прилавком со скучающим видом сидела женщина, на вид лет тридцати, и ловко перебирала костяшки на счетах, хотя не похоже было, что она считает.

Она была одета в темно-зеленую куртку с высоким воротником, а в собранные на затылке волосы было воткнуто несколько серебряных шпилек. Не знаю, от природы или вследствие каких-то обстоятельств, но ее лицо выражало чрезвычайное уныние. Кожа пожелтела, щеки впали, брови нависали над глазами, уголки губ тоже смотрели вниз, и только нос как будто не терял надежды и заносчиво торчал кверху, отчего невольно возникало желание что-нибудь на него повесить.

Я подошла к прилавку, она медленно подняла голову, но начинать разговор не торопилась. Видя, что я молчу, она с огромной неохотой процедила:

– Не похоже, чтобы вы пришли за рисом.

– Я хотела бы поговорить с госпожой Сяо Лянь, которая раньше продавала билеты в кинотеатре «Золотой феникс».

– Поговорить о чем? Если хотите узнать, куда сбежал хозяин «Золотого феникса», так она не знает. Этот Цэнь еще и зарплату ее прихватил.

– Кто-то еще приходил к вам недавно справиться о местонахождении господина Цэня?

– Приходили несколько. Если вы пришли за этим же, то уходите. Все равно Сяо Лянь ничего не знает, бесполезно спрашивать.

– Я пришла не за этим. Разве я похожа на того, кто помогает найти должников?

– Не похожи. – Она нахмурилась, подняла тяжелые веки и взглядом, полным усталости, еще раз осмотрела меня. – Но на кого вы похожи, я тоже знать не знаю.

– Меня попросили кое-что узнать о барышне Цэнь – дочери господина Цэня.

– Понятно. – Она холодно рассмеялась, а взгляд стал пренебрежительным. Не знаю, что же ей стало понятно. – Вы пришли рано, Сяо Лянь еще не встала.

Только она договорила, из полураскрытой двери за ее спиной раздался звонкий голос:

– Что за вздор, сестрица![25] Я давно уже встала и хлопочу тут.

Дверь распахнулась, на пороге стояла девушка в ципао голубого цвета. На вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать, но движения проворные, как у двенадцатилетней девчонки. Вероятно, это и есть Сяо Лянь, которую я искала.

Пугающе бледное овальное лицо, угловатые скулы, греческий нос с высокой переносицей, глубоко посаженные глаза – казалось, в ней есть капелька крови богини Европы. Алые губы же, напротив, были маленькие и тонкие, такими восхищались китайские поэты древности. Вместе с черными волосами и ципао ее облик напоминал картину западного художника, на которую поставил печать китайский каллиграф, а потом свернул в свиток – куда ни повесь, в европейском ли доме или в китайском, везде она будет не к месту. И уж тем более эта девушка казалась лишней в убогой, старой лавке, торгующей рисом.

С мокрых рук Сяо Лянь капала вода – похоже, она только что стирала во внутреннем дворике. Женщина за прилавком передала ей платок вытереть руки насухо.

– Зачем вы спрашиваете о барышне Цэнь?

– Ее подруга попросила меня найти ее.

С этими словами я протянула свою визитную карточку. Сяо Лань скользнула по визитке безучастным взглядом и показала ее своей сестрице. Та, наоборот, страшно удивилась и пробормотала себе под нос: «Так вы не сваха!»

– Вот уж не думала, что у такого человека, как барышня Цэнь, есть подруги! Я уж решила, что еще один влюбленный в нее мужчина, – сказала она. – Как вы меня нашли?

– Директор Ху посоветовал поговорить с вами.

– А, этот пьяница…

– Он и раньше много пил?

– А то ж, сколько из-за этого было проблем на работе. Пойдемте, поговорим в другом месте.

Сяо Лянь вышла из-за прилавка ко мне. Только тут я заметила у нее родинку под левым глазом; даже жаль, что это открытие никак не поможет мне в расследовании.

– Здесь недалеко есть где посидеть и поговорить?

– Да откуда бы, – раздраженно сказала она, – мы же в старом городе, здесь просто живут.

Вслед за ней я вышла из лавки, мы завернули за угол и оказались в глухом переулке.

Дождь прекратился, с крыш падали капли, отбивая о землю отрывистую мелодию, погружая в сонное состояние. Но с другого конца переулка долетал плач младенца и словно будил меня, убеждая: это вовсе не заброшенный город. И все-таки я почувствовала, в какой гнетущей и неторопливой серости здесь «просто живут», как сказала Сяо Лянь.

– Что вы хотели узнать?

– Знаете, как связаться с барышней Цэнь?

– Откуда бы мне знать.

– А с Ачжу?

– Вы даже про Ачжу знаете? Наверняка директор Ху разболтал. Он, похоже, не изменился: выпьет пару рюмок – и сразу начинает молоть языком, – сказала она. – Как Ачжу выгнали, я больше его не видела.

– Знаете, куда он ушел?

– Конечно знаю. В часовую мастерскую на улице Фумэй подмастерьем.

– Но вы к нему не ходили?

– С чего бы мне к нему идти? Вы совсем не понимаете, что между нами произошло.

– Расскажете?

– Нет уж. – Она покачала головой и презрительно добавила: – Конечно не расскажу.

– Ладно. А что произошло между вами и барышней Цэнь?

– Ничего. Барышня Цэнь, она такой человек, ничем не интересуется, все ей все равно. С ней говоришь, а она смотрит оцепенелым взглядом и никак не реагирует, и не знаешь, слышит она тебя или нет.

– Но Ачжу был в нее влюблен?

– Может, и нет, вряд ли он был так уж к ней расположен. Может, просто подумал, что, если сблизится с барышней Цэнь, однажды приберет к рукам весь кинотеатр. Как-никак она единственная дочь господина Цэня.

– Он такой прагматичный человек?

– Кто его знает, я тоже не близко его знаю. Я билеты продавала, а он был подмастерьем киномеханика Чэня, мы не каждый день виделись. А в свободное время он путался под ногами у барышни Цэнь, а не со мной разговаривал.

– Где теперь, когда кинотеатр закрыли, работает этот киномеханик Чэнь?

– Он мастер своего дела, такому легко найти работу. Говорят, ушел к нашему заклятому врагу в «Сияние радуги».

– А вы почему не стали искать новую работу?

– Я уже в таком возрасте, когда надо замуж выходить. Мне не стыдно признаться: я пошла в «Золотой феникс», потому что люблю кино. Только вот стала кассиршей и с утра до ночи сидела в этой будке, словно в тюрьме, и кино совсем не смотрела. Смешно, правда?

– Вы очень красивая, с такой красотой продавать билеты – напрасно растрачивать ваш талант, вам нужно ехать в Шанхай и играть в кино.

– Вы, должно быть, шутите, госпожа Лю. Даже если бы мне пришла в голову такая мысль, семья ни за что бы не согласилась. Может, и разрешили бы поехать посмотреть мир, но никогда не отпустили бы работать на чужбине.

– А есть разница?

– Огромная, – сказала она. – «Повидать мир» значит, что я обязательно приеду обратно. А если уеду и устроюсь на работу где-нибудь далеко-далеко – домой уже никогда не вернусь. Даже если сама захочу – к тому времени репутация моя пострадает, внешность изменится не в лучшую сторону. В старом городе нет места тем, кто долго жил на чужбине. Вы еще что-то хотели спросить? Мне пора идти.

Она была в чем-то права. Точно так же и я в нашем административном центре всегда смогу заработать на кусок хлеба, занимаясь своим ремеслом, а уехать в Шанхай – значит играть с судьбой.

– Последний вопрос. Знала ли барышня Цэнь о том, что Ачжу устроился в часовую мастерскую после того, как его уволили?

– Он рассказал об этом мастеру Чэню, а тот по своей воле не стал бы ей говорить. Но если бы она спросила – не стал бы скрывать, не в его это характере.

– Она спросила бы, как вы думаете?

– Думаю, что не спросила.