Добраться до прядильной фабрики «Благоденствие» на велосипеде – задача не из легких. Чем ближе к реке – тем больше рытвин и грязи появлялось на дороге. Если бы я поехала на старом велосипеде, он, не ровен час, развалился бы на полпути.

Невольно проникнешься сочувствием к рабочим, которые каждый день ездят сюда на работу.

На фабрике меня встретили двустворчатые железные ворота, открывающиеся наружу, выкрашенные в тусклый черный цвет, с острыми шипами сверху. Ворота были закрыты на металлическую цепочку, всю покрытую пятнами ржавчины, и зайти внутрь можно было только через распахнутую маленькую калитку рядом.

Привратник не стал преграждать мне путь, только попросил записать свое имя в журнал. Похоже, его работа состояла главным образом в том, чтобы следить за работницами фабрики и не давать им сбегать во время рабочего дня. Я оглянулась и сразу же поняла, которое из семи-восьми краснокирпичных зданий – административный корпус: те, что с высокой крышей, откуда доносится громкий шум, очевидно, цеха; одежда, висящая за окнами, выдавала общежития; оставались два, из которых одно я исключила по клубам дыма из трубы – значит, столовая.

Я зашла в административный корпус и нашла управляющего.

Ему было лет сорок, и с первого взгляда было понятно, что он человек очень практичный: крупные глаза, нос и рот – как и положено важным органам чувств, а на менее полезных волосах, бровях и бороде природа решила сэкономить. Он немного горбатился и в своем полосатом костюме пепельного цвета напоминал недожаренную речную креветку.

– Вы из какого ведомства будете? Зачем пожаловали? – спросил он меня.

Я протянула ему свою визитную карточку и честно ответила на первый вопрос. А вместо ответа на второй помахала карточкой с именем Гэ Линъи, решив, что этого будет достаточно.

– Виноват, не знал, что вас послала госпожа Гэ. Рад служить!

– Я ищу одну вашу работницу. Лет двадцать, устроилась на фабрику года три или четыре назад, и недавно ее уволили.

– Раз ее уволили, чего ж вы сюда пришли?

– Мне нужно узнать, как ее зовут, и расспросить ее бывших коллег, куда она могла пойти.

– В прошлом месяце была забастовка, многих уволили, по такому краткому описанию я ничем не могу вам помочь.

– Она выросла в приюте «Минхэшань».

– А, тогда знаю, о ком вы.

С этими словами он открыл выдвижной ящик и вытащил толстенную кипу бумаг, сплошь исписанных именами, адресами и местами рождения работниц фабрики. Некоторые имена были зачеркнуты красной ручкой, другие – синей, в чем разница я, конечно, не понимала.

– Это она, Чжань Нининь. Выросла в приюте «Минхэшань», пришла на фабрику три года назад, в прошлом месяце ее уволили.

Имя было зачеркнуто красным цветом, а в графе «место рождения» было написано одно слово: «приют».

– Знаете, куда она ушла?

– Нет. Знаю только, что не повезет той фабрике, которая возьмет ее на работу.

– Почему?

– Да тот еще подарок! Постоянно уговаривала работниц ходить на вечерние курсы, мол, надо учиться, и во время забастовки лезла на передовую, небось из «красных».

– С кем на фабрике она ближе всех общалась?

– Да мне-то откуда знать. Она работала в прядильном цеху, там вроде еще одна работница тоже из приюта. Пойдите лучше спросите ее.

– Как ее имя?

– Дайте-ка я гляну. – Он взял список и пробежал глазами по последним страницам. – Ее зовут Ван Шуйнань, устроилась к нам в начале этого года. Она тоже участвовала в забастовке, но мы не стали ее увольнять: мала еще, ничего не понимает. А сейчас взялась за ум, молодец.

– Спасибо, пойду поговорю с этой девушкой.

Он открыл ящик, убрал туда список, а вместо него достал свою визитную карточку и протянул мне.

– В цеху идите сразу к бригадирше. Покажите ей мою карточку, она вам поможет.

– Что же, ваше имя возымеет большую силу, чем имя Гэ Линъи?

– Мы тут в бригадиры специально выбираем девушек, кто грамоте обучен, но ни книг, ни газет не читает. Она, наверное, и не знает, что у фабрики недавно сменился владелец.

В прядильном цеху было жарко, словно в кипящем котелке, машины грохотали так, что из ушей чуть не шла кровь, и повсюду в воздухе летали крупинки хлопка. Я не знала, какое применение у всех этих машин, но разглядела множество воткнутых сверху веретен, которые вращались с бешеной скоростью. Работницы стояли в проходе между двумя рядами машин: им, видимо, приходилось бегать без продыху туда-сюда, чтобы успевать за всем следить.

Опознать бригадиршу было нетрудно: с алой повязкой на рукаве и свистком на шее, она прогуливалась по цеху с преисполненным самоуверенностью видом. А вот объяснить, что мне от нее нужно, так, чтобы она расслышала посреди царившего в цеху гомона, оказалось гораздо сложнее. Увидев визитную карточку управляющего у меня в руках, она проорала мне на ухо: «Вам чего?» Я постаралась также же громко крикнуть: «Мне нужна Ван Шуйнань!» – но она никак не слышала. Отчаявшись, она потащила меня к выходу из цеха, где наконец-то поняла, что мне нужно.

Когда мы подошли к Ван Шуйнань, она соединяла на веретене две разорвавшиеся нитки. Отточенным движением она намотала нитку на указательный палец и большим пальцем в образовавшейся петельке завязала мертвый узел, потом достала ножницы и отрезала кончик – и все одним махом, потратив на все про все не больше десяти секунд.

Бригадирша, встав у Ван Шуйнань за спиной, дунула в свисток, и та сразу обернулась.

У нее было приплюснутое круглое лицо и изогнутые брови, на мир она смотрела взглядом наивного ребенка – больше шестнадцати лет ей никак не дашь. Поверх синей хлопковой блузы она повязала рабочий фартук с вышитым белыми нитками числом «15». На фартуке был приштопан маленький карман: туда она убрала ножницы, которыми только что отрезала нитку.

– К тебе пришли, иди на перерыв, – крикнула ей на ухо бригадирша.

Ван Шуйнань кивнула и пошла следом за мной к выходу из цеха. Когда мы вышли во двор, она несколько раз глубоко вздохнула, отряхнула фартук, весь покрытый пушинками от хлопка, и рукой разгладила намокшие от пота волосы.

– Я частный детектив, ищу одного человека. Знаешь, где сейчас Чжань Нининь?

– Знаю или нет – это одно, а вот захочу ли вам сказать – совсем другое, – раздраженно сказала она, не глядя на меня.

– Здесь где-то можно присесть и поговорить? Столовая, например?

– Нам, работницам, в столовую ходить не положено, мы еду с собой носим, – сказала она. – Это вам, мелкой буржуазии, вечно нужно «присесть да поговорить», хотя делов-то на пару фраз.

– Мне немало трудов стоило подняться в ряды мелкой буржуазии.

– Да? А до того вы к какому классу принадлежали?

– Ну, если настаиваешь: я была дочерью крупного помещика и чиновника.

– Что ж, большой прогресс.

– А следующим шагом по социальной лестнице будет считаться превращение в пролетариат, как ты?

– Презираете нас, рабочих, да?

– Вовсе нет, я глубоко уважаю всех, кто сам зарабатывает себе на жизнь. Только я не согласна, что прогресс обязательно должен вести к прозябанию в нищете. Впрочем, если кто-то действительного этого хочет – тогда от всей души желаю прогрессировать до конца жизни.

Мы прошли по двору и остановились в тени от здания. В это время года солнечные лучи еще не сильно обжигали, но Ван Шуйнань, выйдя на улицу из душного цеха, конечно, радовалась бы более прохладному воздуху. Да и мне после поездки на велосипеде было жарко.

– Извини, что отвлекаю тебя от работы. – Решив исправить ее плохое настроение, я достала две купюры по одному юаню. – Вот, возьми в качестве компенсации.

– У меня работа есть, не нужны мне ваши подачки.

– Это не подачка, это обыкновенная сделка. С меня деньги, а с тебя – информация.

– И в ваши поганые капиталистические сделки я тоже ввязываться не хочу, – сказала она. – Если вы и вправду сыщик, лучше помогите мне кое-что разузнать. В прошлом месяце, во время забастовки, одну девушку забрали в полицию, и с тех пор от нее нет вестей. Можете узнать, где она сейчас?

– Находить пропавших людей мне лучше всего удается. Как ее зовут?

– Хуан Юйин.

Видя, что я не отвечаю, она повторила имя еще раз.

– Когда ее арестовали, на ней были лиловая блуза и черные брюки?

– Юйин нравился этот наряд, да, но в тот день, когда ее схватили… Я не помню.

– Она ведь благородного происхождения, верно? Из богатой семьи?

Ван Шуйнань помедлила и коротко ответила:

– Да.

– В середине апреля меня тоже арестовали, и я провела ночь в камере. Вместе со мной там была Хуан Юйин. Господа из Нанкина пытали ее, она была сильно ранена и умерла у меня на глазах.

Услышав это, Ван Шуйнань широко распахнула глаза и, тяжело дыша, стала трясти головой из стороны в сторону. Она с такой силой впилась зубами в губу, словно хотела прокусить до крови.

– Перед смертью она назвала имя. Честно говоря, я не уверена, имя ли это или что-то другое.

– Что она сказала?

– Янь Чжисюн.

Тут крылья носа у нее вздрогнули, зрачки расширились и медленно вернулись в нормальное состояние, пока она бормотала себе под нос: «Не может быть, это не он». В эту секунду я все поняла. Только что одной фразой я, похоже, лишила человека жизни – хотя, вероятно, он это заслужил.

Не прошло и минуты, как она пришла в себя и заговорила:

– Я не вполне вам верю, но, так и быть, передам сестрице Нининь. Правда, не ручаюсь, что она захочет с вами разговаривать.

– Этого будет достаточно, благодарю.

Три дня спустя поздно вечером в агентство позвонила Чжань Нининь.

Когда раздался звонок, часы показывали начало двенадцатого. Я целый день моталась по городу в поисках похищенного бриллиантового ожерелья и уже подумывала идти спать. Взяв из книжного шкафа «Девичьи клятвы» Шатобриана[104], я собиралась почитать в постели.

Шел дождь, и за окном и в телефонной трубке слышался шум падающих капель.

– Госпожа Лю, Шуйнань просила меня вам позвонить. Речь про Гэ Линшу, верно?

– Я лишь хотела узнать: не действовали ли вы по чьему-то поручению, когда рассказали мне ту историю в парке у старой переправы?

– О том, что Гэ Линшу – самозванка? Да, меня и вправду попросили так сказать.

– Анонимное письмо вы написали тоже по чьему-то указу?

– Да.

– Скажете, кто велел вам это сделать?

– Барышня Гэ.

– Которая из них?

– Прошу прощения, вечно забываю, что их двое и нужно называть полное имя, – сказала она. – Это была Гэ Линшу – но раньше мы все звали ее Сюаньсюань.

– Значит, это не Лили, она не убивала свою подругу и не занимала ее место?

– Навряд ли. Сюаньсюань и Лили вообще были непохожи, по крайней мере не до такой степени, чтобы их можно было перепутать.

– Почему же вы ради нее солгали?

– Она попросила, вот я и помогла. А мы всего лишь хотели, чтобы она стала среди нас «своей». Она, как только обзавелась деньгами, поехала с пожертвованием в приют, где воспитывалась, – значит, хоть немного доброты и сострадания к нуждающимся в ней еще остались, и есть шанс переманить ее на нашу сторону. Поэтому мы придумали, как с ней связаться.

– Она поставила условие – ложь в обмен на то, что она к вам присоединится?

– Ну, почти. Она сказала, нужно помочь ей разыграть этот спектакль, чтобы она как можно скорее смогла освободиться от оков буржуазной семьи.

– «Освободиться от оков буржуазной семьи» – это она так сказала?

– Да, это ее слова.

– Никогда бы не подумала, что она знакома с такой терминологией.

– В тот день, когда мы с вами встретились в парке, я видела ее в последний раз. Она дала мне деньги – ровно четыреста юаней, сказала, что взяла их из дома Гэ перед тем, как сбежать. Я не хотела брать, это грязные деньги, но она попросила, чтобы товарищи из партии помогли ей уехать в Шанхай, переждать там, пока все уляжется. А расходов у нас и правда немало: этого умаслить, тому подарок сделать. Я поколебалась, но все-таки взяла деньги.

– Вы отвезли ее в Шанхай?

– Да, и больше от нее ни слуху ни духу.

– Я, право, восхищаюсь этой девушкой – провела даже вас.

– Да и мы тоже. Но ежели еще раз с ней столкнемся – придется ее проучить.

– Не забудьте, что она в одиночку ликвидировала важного буржуа Гэ Тяньси, так что не будьте к ней слишком суровы.

– Нет, конечно, мы ведь ничего не потеряли. Наоборот, она дала нам денег, обойдемся устной критикой, и ничего более. Просто мне лично правда очень жаль. Такая смышленая и к тому же отважная, если бы она действительно вступила в наши ряды – это было бы прекрасное пополнение.

– А с Янь Чжисюном вы что решили?

– С такими, как он, действовать нужно решительно, ничего не попишешь. – Она отмахнулась от конкретного ответа. – Революционная борьба жестока.

– Все я со своим длинным языком…

– Мы давно уже его подозревали. Ужасно только, что Юйин лишилась жизни из-за такого, как он.

– Вы столько мне рассказали, не боитесь, что я выдам ваши тайны?

– Ничуть не боюсь. Госпожа Лю, мы наблюдаем за вами уже какое-то время и прекрасно знаем, что вы за человек. Вы никогда в жизни к нам не присоединитесь, потому что вы ни во что не верите; но и нашим врагом никогда не будете, на это вам не хватит смелости.

– Да, вы и правда хорошо меня знаете.

– Еще о чем-то хотите спросить?

– Нет, – сказала я. – Желаю вам поскорее стереть с лица земли ненавистных капиталистов!

Она прыснула со смеху и сказала:

– Вашими бы устами, да мед пить. – И тут же повесила трубку.