В воскресенье в назначенное время я приехала в поместье Гэ.

У ворот меня встретила служанка. Я оставила свой велосипед и проследовала за ней через сад в пустынную гостиную. Там стояла другая служанка, которую, если я не путаю, звали Цин Шуан. Со словами «Барышня ждет вас у себя» она повела меня на второй этаж.

Войдя в комнату Гэ Линъи, я словно очутилась на полотне художника-прерафаэлита[91].

Стены украшали нежно-зеленые обои с узорами из листьев и трав в западном стиле. Шторы лазурного цвета, окно было наполовину открыто, в стекла вставлены витражи трех разных цветов: красный, как вино, синий, как эмаль, и желтый, как янтарь. На столе из орехового дерева в английском стиле стояла молочно-белая лампа, по форме напоминающая тюльпан, рядом лежали несколько прошивных книг и тушечница, похожая на кусочек черепицы.

Гэ Линъи сидела на стуле, выкрашенном в кофейный цвет, с ног до головы одетая в наряд в европейском стиле, цветовая гамма которого, впрочем, сразу заставляла вспомнить строчку из стихотворения Цинь Шаою[92]: «… в лазурной блузе и абрикосовой юбке…» – и делала ее похожей на классическую влюбленную барышню из какой-нибудь книги. Она отложила в сторону кисть, которую держала в руке, сняла очки с оправой из панциря черепахи-биссы и поднялась мне на встречу.

Она уступила мне стул, а сама пересела на кровать, застеленную покрывалом цвета озерной воды с сине-зеленым отливом.

Я не сразу заметила, что на столе лежит лист бумаги для каллиграфии с золотой крошкой, исписанный мелким почерком в стиле кайшу – иероглифов сто или чуть больше, похоже было, что это стихотворение. Несмотря на узнаваемый стиль «Линфэйцзина»[93] и, очевидно, немало потраченных сил, правильным и мощным чертам не хватало гладкости и ритма. Наверное, все, кто привык писать автоматической ручкой, так или иначе сталкиваются с такой же проблемой, когда берут в руки кисть для каллиграфии.

– Госпожа Лю, вы как раз вовремя, я только-только закончила стихотворение «Пруд, сверкающий золотом», написала его в стиле Лю Жуши[94].

Чернила на листе бумаги уже высохли, и нигде не было видно следов исправлений. Очевидно, что она не «только-только закончила», а давно уже переписала стихотворение начисто. У меня язык не повернулся разоблачить эту очаровательную ложь; я взяла листок в руки и стала читать:

– Вы чем-то расстроены? – спросила я. – Стихотворение пронизано такой тоской по прошлому, словно вы по чему-то скучаете.

– Нет, что вы, это просто поэтический прием. Вам не понравилось мое стихотворение, госпожа Лю?

– Понравилось, даже очень.

– С тех пор как вышли «Разные суждения о поэзии жанра цы»[95] и «Избранные слова» профессора Ху[96], люди стали неправильно понимать слово «чистота» и метафоры «белоснежный камень», «заснеженное поле». Дай я почитать это стихотворение моим одноклассницам, почти никто из них его не поймет.

– Вы еще так молоды, а уже разбираетесь в поэзии получше книжников, которые заперлись в своих башнях из слоновой кости. Но некоторые строки, право, словно нарочно вас старят: очевидно, что автор – молодая девушка, но зачем-то пишет «А время, как иней, грызет красоту» и «Я встречи страшусь, старый друг мой придет».

– Это просто для рифмы, – сказала она, но вздохнула, как будто на душе у нее было неспокойно.

– Честно сказать, когда вы впервые пришли ко мне в агентство, я сразу поняла, что у вас выдающиеся способности.

– Правда? Как же вы это поняли?

– Когда вы назвали имя Цэнь Шусюань, добавили, что в иероглифе «сюань» сверху «трава», боясь, что я неправильно пойму, о каком ключе идет речь. Думаю, вы вспомнили строчку из «Ши цзина» с комментариями Мао[97]: «Где найти мне траву забвенья[98], чтоб посадить у северной стены?»

– На самом деле мне вспомнился отрывок из поэмы Жуань Цзи[99] «О чувствах».

– Если не путаю, там есть строчка: «Неужто забвенья трава проросла?» – с отсылкой к классическому сюжету из «Ши цзина».

– Да, я имела в виду именно ее. Мне раньше казалось, что в этом стихотворении нет ничего особенного, но в последнее время оно почему-то все больше мне нравится, – сказала она и по памяти продекламировала:

– Вы с сестрой на днях ходили к реке на прогулку?

– Да нет. Вы считаете, тут главное – первая строфа: «Влекомые ветром, как два мотылька, кружились две феи, под ними река»? А я думаю, основная мысль, наоборот, скрыта в конце: «Как дружбу, что крепче и тверже камней, сменила разлука и горечь о ней?»

– Я в поэзии не разбираюсь, я всего-навсего сыщик и расследую то, за что мне платят. Вы лучше меня знаете, это ведь вы – образованная барышня, старшая дочь в знатной семье.

– Теперь я не старшая, – поправила Гэ Линъи, – а вторая дочь.

Мы вышли из ее комнаты, когда часы пробили полдень, и вернулись в гостиную, где по-прежнему ждала та служанка по имени Цин Шуан. Гэ Линъи сделала ей знак глазами, та понимающе закивала. Я не имела ни малейшего представления, о чем они договорились, и приглашение в гости стало казаться мне хорошо спланированной западней.

– Мы в доме одни?

– Дядюшка и госпожа Ван устраивают прием для чиновников и вернутся, наверное, поздно. Матушка привыкла к монастырскому быту и решила покамест остаться жить там.

– А ваша двоюродная сестра?

– Одноклассницы пригласили ее вместе поехать погулять за город, она постеснялась отказаться и уехала с ними.

– А вас они не пригласили?

– Пригласили, конечно. Только сперва позвали сестрицу Линшу.

– И поэтому вы не поехали? Это, право, глупое ребячество.

– Я бы все равно не поехала, даже пригласи они меня первой, – сказала она. – Они все совсем девчонки, мне надоело играть в «дочки-матери», гораздо приятнее проводить время со взрослыми – например, с вами, госпожа Лю.

Гэ Линъи повела меня по тропинке среди деревьев, и, пройдя через круглые ворота, мы очутились в китайском саду поместья Гэ. До сегодняшнего дня китайский сад я видела лишь мельком издалека и только сейчас поняла, какой другой мир здесь скрывается.

Пруд, который пересекал извилистый мост, оказался намного больше, чем я себе представляла, листья лотоса в изумрудной воде были почти незаметны, но бросались в глаза рассекающие водную гладь золотые рыбки. По берегам росли мушмула, несколько яблонь и одна глициния, все сплошь усыпаны цветами. Гэ Линъи, похоже, была не в настроении любоваться цветением. Замедлив шаг и бросив на цветы быстрый взгляд, она сразу повела меня дальше.

Наконец мы пришли в беседку, расположенную на вершине искусственной горы[100], откуда открывался прекрасный вид на весь сад.

Беседка стояла на фундаменте из камней, выложенных в шахматном порядке, словно лепестки у цветка сливы, крышу поддерживали пять колонн. И колонны, и крыша были сделаны из кипарисового дерева, не покрытого лаком, что вместе с черепицей классического темно-серого цвета дарило ощущение поистине буддийского спокойствия. Над входом висела горизонтальная табличка с каллиграфической надписью с острыми чертами в стиле каменных стел Северных династий: «Безмятежность». Посередине беседки стоял каменный стол, застеленный белоснежной скатертью, по бокам от него – два плетеных стула с бархатными подушками.

Гэ Линъи жестом пригласила меня присесть и сама села напротив.

– Здесь так красиво, давайте пообедаем тут, – сказала она. – У нас новая кухарка, которая умеет готовить блюда европейской кухни. Не зря говорят, что женщинам это лучше удается. Она почти одного со мной возраста. Ее семья держит в Шанхае европейский ресторан, она все детство провела на кухне, считай, с молоком матери впитала все секреты. Буду рада, если ее кулинарное искусство придется вам по вкусу, госпожа Лю.

Вскоре прибежали две служанки и уставили весь стол самыми разными яствами: запеченная под сыром лапша, рыбное рагу, русский борщ, салат из свежих овощей, на основное блюдо – цыпленок по-португальски, а из напитков – белое и красное вино и газированная вода.

Пока мы ели, Гэ Линъи рассказала, что новая кухарка учит ее готовить европейские блюда.

– А что из этого вы уже умеете готовить? – спросила я.

– Рецепты я все знаю, но затрудняюсь сказать, получится ли у меня приготовить все так же вкусно.

Цыпленок по-португальски в сливках на деле оказался очень вкусным, и я попросила Гэ Линъи поделиться секретами приготовления. Она ответила, что рецепт простой: нужно нарезать курицу на кусочки, обвалять в пшеничной муке, посыпать черным перцем, выложить на сковороду и обжарить в масле до золотистого цвета; добавить репчатый лук, томатный соус, соль, сахар, карри, немного вина и потушить все в курином бульоне; в конце добавить сливки и запекать до хрустящей корочки в течение часа, вот и все.

– Я как бабушка Лю, которую угостили баклажанами с вяленым мясом[101].

– Почти! Только вы еще не бабушка, и я пригласила вас на цыпленка, а не на баклажаны, – рассмеялась Гэ Линъи. – Забавно, когда я читала «Сон в красном тереме», мне больше всего не нравилась Ван Сифэн, а вот глядите, я ответила совсем как она. Но это вы виноваты, спросили меня, как готовить цыпленка.

– А больше всего в романе вам, наверное, нравилась Ши Сянъюнь?

– Почему же?

– Ши Сянъюнь все любят, и, даже если она не любимая героиня, такое предположение обычно никого не обижает.

– Вначале она и правда была мне симпатична, но потом больше стала нравиться Цзя Таньчунь.

– Тоже мечтаете выйти замуж и уехать далеко-далеко, как она?

– Можно и замуж, конечно, но я подумываю поехать за границу учиться. – На ее лице появилось торжественное выражение. – Я пригласила вас в гости сегодня как раз для того, чтобы об этом поговорить, госпожа Лю.

– Поехать повидать мир – дело хорошее для девушки из приличной семьи. Тем более у вашего дяди есть деньги, заграничная учеба ему вполне по карману.

– Слышала, что госпожа Бай закончила Барнардский колледж, не знаете, сложно туда поступить?

– Спросите лучше Кэрол, она вам все расскажет.

– Спрошу при случае. – Тут Гэ Линъи отвела взгляд и продолжила, не глядя на меня: – На самом деле главное – не куда ехать, а с кем.

– Разве не вместе с вашей двоюродной сестрой?

– Ей придется остаться с дядей, таков ее дочерний долг. Вот я и подумала, хорошо бы нанять на работу надежного человека, который мог бы возить меня на машине и в ответственные моменты всегда был бы рядом.

– У вас есть на примете подходящая кандидатура?

– Госпожа Лю, что вы, право, делаете вид, что не понимаете?

– Просто мне кажется, такой работе не позавидуешь, – сказала я. – Оставить все и поехать вслед за вами за границу – это огромная жертва. А все для того, чтобы через несколько лет, когда вы закончите учебу и выйдете замуж, наперсницу выбросили, словно рваный башмак.

– Я, может, и не выйду замуж.

– Но все равно повзрослеете.

– А если я буду платить большие деньги, достаточные для того, чтобы через несколько лет наперсница могла открыть свое дело, начать жизнь даже более успешную, чем у нее была до этого? Тогда игра стоила бы свеч?

– Заманчиво, не спорю. И вам правда будут высылать так много денег?

– Буду экономить, я не особо-то люблю сорить деньгами. – По ее лицу проскользнула горькая, мучительная улыбка, и она продолжила, по-прежнему не глядя на меня: – Все равно я не требую от вас ответа прямо сейчас, госпожа Лю, еще многое предстоит решить, прежде чем я уеду.

– Вы уже обсуждали это с дядей?

– Еще нет, но он меня поддержит. С учетом того, как сейчас обстоят дела, у него нет никаких причин держать меня подле себя. Я переживаю только, что матушка будет против. Хотя платить ведь будет не она, и переубедить меня у нее не выйдет.

Служанки унесли пустую посуду и принесли красный чай. Мы с Гэ Линъи посидели еще немного, пока чайник не опустел, после чего она повела меня на неторопливую прогулку по саду.

Когда мы вернулись в гостиную, было три часа дня. За сегодняшний день Гэ Линъи продемонстрировала мне свои таланты в каллиграфии и глубокие познания в классической литературе, к тому же (пусть и косвенно) похвасталась кулинарным мастерством, поэтому я не удивилась, что следующим пунктом программы стала игра на фортепиано.

Она снова сыграла «Экспромты» Шуберта, и, по сравнению с прошлым разом, музыка в ее исполнении звучала намного лучше. Оказалось, это произведение ей вполне под силу, стоит только попрактиковаться. Следом она заиграла «Интермеццо» Брамса, которое, похоже, еще не успела выучить, потому что во второй половине совершенно сбилась с такта. Еще Гэ Линъи исполнила «Баркаролу» Шопена – коронный музыкальный номер Ли Шуньянь, о чем ей наверняка было известно, поэтому она играла с особым усердием. Но со стороны казалось, будто грузовой пароход рассекает воды Атлантического океана.

В заключение этого маленького концерта, аккомпанируя сама себе на рояле, она спела песню на английском языке. Ее нежный, еще не окрепший голос оказался как нельзя более подходящим для стихотворения из поэмы «Принцесса» Альфреда Теннисона:

Мне хотелось уехать до того, как вернутся остальные обитатели поместья Гэ, и, когда солнце начало клониться к закату, я стала прощаться.

Гэ Линъи проводила меня до ворот и шла следом, пока я катила свой велосипед. Дул прохладный вечерний ветер, принося с собой какой-то сладкий аромат.

– Госпожа Лю! – вдруг окликнула она меня.

Я повернула голову, и она быстро поцеловала меня в щеку, потом развернулась и поспешила прочь, скрывшись за воротами поместья Гэ.

В ту же секунду я поняла две вещи. Первое – так же она когда-то целовала Цэнь Шусюань. Второе – никогда она так не поцелует Гэ Линшу. Когда ворота с грохотом закрылись, мне на ум пришла третья мысль, единственная, непосредственно связанная с моей персоной: в ближайшее время Гэ Линъи навряд ли снова захочет со мной встретиться.