Разумеется, после ужасного открытия поиски отчаянно усилились. Лезли из кожи вон, землю носом рыли. Однако ничего существенного больше не нашли. Обнаружили в случайном месте старый полусгнивший бинт вроде бы со следами крови. Но по здравому размышлению сделали вывод, что беглецам он принадлежать не мог. Тряпка минимум прошлогодняя, перезимовавшая под снегом. Кто ее бросил в лесу? Кровь там или не кровь? Не эти вопросы ответить было уже невозможно.

Болтать о найденном трупе строго-настрого запретили, но все равно слухи разбежались по Базе со скоростью звука. Всколыхнулась досужая болтовня. Один пожилой лейтенант, всю жизнь прослуживший конвойным и на старости лет произведенный в офицеры, авторитетно поведал о случаях из своей практики. Как матерые зеки, по сути звери в человеческой шкуре, идя в побег где-нибудь в сибирской дичи, брали с собой кого-либо из дурацкого молодняка. Обычно севшего по хулиганке романтика, жаждавшего сделать карьеру в блатном мире. Прожженные бродяги начинали умело окучивать юнца, брали под свое крыло, со знанием дела вливали в уши, что он «правильный пацан», что пора ему выходить на большую воровскую дорогу — и тому подобное.

Придурок, естественно, от покровительства был на седьмом небе. В лагерной иерархии заметно поднимался. А через какое-то время покровители предлагали ему уйти «на отрыв», поскольку они, присмотревшись, поняли, что он, молодой и резкий, нужен будет им в большом деле, сулящем несусветное лаве и беспредельную уважуху среди «братвы». Иной раз эти сказочники сочиняли совершенно правдоподобные и логичные повести о предстоящем деле — так, что и поумнее человек мог бы купиться на их россказни. Что уж там про безмозглого юниора говорить!

Короче говоря, блатари подписывали балбеса на побег — и «отрывались». Тайга, комары, переходы по двадцать пять-тридцать километров в сутки. Это на пределе даже для неплохого туриста, но иначе не оторваться. К вечеру с ног валились. Темп почти убийственный. Запас продуктов кончался быстро.

Вот тут-то к полудурку приходил момент истины, о котором он так и не успевал узнать. Ну, может, в последнюю долю секунды, кто знает.

Отдых после дневного перехода, вечерний костерок, хвойный отвар, духоподъемный разговор о ближайших планах, близком богатстве, кабаках, бабах… Один из авторитетов вставал как бы за чем-нибудь — хворост в костер кинуть, либо еще для чего-то. Вроде бы невзначай оказывался за спиной у молодого.

И следовал точный профессиональный удар ножом или заточкой в шею, перерубавший позвоночник. Мгновенная смерть. Ну или не мгновенная, черт знает. Может, финальный миг растягивался, как в теории Эйнштейна, душа еще беззвучно вопила, расставаясь с телом и отправляясь вряд ли в рай.

Впрочем, все это оставалось неведомым миру. Зато с телом все было совершенно ясно: его разделывали точно так же, как баранью тушу. Сразу же делали шашлык, оставшееся засаливали (солью запасались заранее), чтобы сохранить хотя бы на сутки-двое, тем самым устранив критическую нехватку рациона. Здесь уж лотерея ценой в жизнь: выйдем-не выйдем; но этот запас человечины заметно повышал ставки на выигрыш. Про совесть или просто нормальные человеческие чувства в этом случае, разумеется, речи не было.

— Вот так, — заключил лейтенант. — Это у них называется: взять консерву. Или «завтрак туриста».

— Тогда уж скорее ужин, — усмехнулся кто-то.

— Какая разница, — спокойно сказал старый конвоир.

Его рассказ выслушали с самым полным вниманием, однако, заметили, что данный конкретный случай вовсе не похож на «завтрак туриста».

— Конечно, не похож, — столь же невозмутимо отозвался лейтенант. — Но слух распустить надо. Мол, завалили свои. И с вами, дураками, то же самое будет, если бежать вздумаете. Сразу желающие бежать исчезнут, вот увидите.

— А на самом деле? — с интересом спросил я.

Быстров, не докурив, достал другую папиросу.

— О том дальше и речь, — сказал он.

К идее «старого лейтенанта», как за глаза называли служаку, отнеслись всерьез. Толк в ней был, тем более, что слухи уже растеклись, несмотря на попытки их предотвратить. Ну так пусть польза от них будет! Разумно.

Однако, события развернулись иначе.

Нашелся второй из беглецов.

Именно нашелся. Сам, а не нашли. Он вышел прямо на один из технических пунктов внешнего периметра. В аккурат туда подходил патруль, шедший по маршруту. Он и обнаружил еле бредущего человека, как бы из последних сил стремящегося к избушке с внешней стороны.

— Стой! Стой, кто идет⁈ — по-уставному заорали бойцы и бросились к кандидату в нарушители.

Тот не ответил, да вообще не отреагировал, что оказалось не удивительно.

Поскольку он ничего не соображал.

В прямом смысле. Был сильно исхудавшим и в невменяемом состоянии. Трясся, бормотал бессвязное, на вопросы не отвечал. С губ срывалось:

— Там… Не знаю… Не знаю… — и совсем нечленораздельное.

Кроме того, бойцы быстро определили, что температура у несчастного зашкаливает: в районе 39, если не 40. Даже днем в апрельском лесу было, мягко говоря, не жарко, а на беглеце была одна только хлопчатобумажная роба. Ватник и шапка-ушанка делись неизвестно куда.

Да, разумеется, это был один из бежавших. Личность установили сразу же. Правда, уже там, на пикете, личность впала в беспамятство и бред, состояние становилось критическим. Немедля отправили в медсанчасть, где поставили диагноз: двусторонняя пневмония в острейшей форме. Срочно приступили к лечению, в том числе и новейшим антибиотиком пенициллином, который уже начал поступать на Базу…

Однако, было поздно. Пациент скончался, не приходя в сознание.

— И вот тут самое интересное, — сказал Быстров, не отпуская «Казбек».

Забившись в агонии, умирающий вдруг дико крикнул:

— Метрвецы! Это они! Это все они! Они!.. — и дальше взахлеб невнятное. А через десяток секунд отошел.

Вопль, говорят, был такой, что медиков мороз по коже продрал. Как будто бедолага там, в своем призрачном мире увидал этих мертвецов — и вряд ли те были настроены к нему дружелюбно. А что дальше произошло в этом жутком мире, одному только Богу ведомо.

Я пожал плечами, выслушав полковника:

— Так мало ли что может привидеться в предсмертном бреду! Не то, что мертвецов, поди и самого князя тьмы можно увидеть.

— Разумеется, — хмуро согласился Быстров. — Но это мы с вами понимаем. А они-то…

Полковник имел в виду плохо образованную массу строителей — вольнонаемных, трудармейцев, осужденных. Всю эту публику страшно разволновали последние слова покойника. Естественно, беспокойные умы связали их с тем, что безголовый труп был обнаружен на кладбище. Поползла тема «проклятия раскольников». Дескать, прогнали потомков с насиженных-намоленных мест, вот с того света суровые старцы-староверы и мстят. И первыми попали под их тяжкую руку беглецы, которых какая-то нелегкая загнала на место погребения.

— Между прочим, — сказал я, — а на самом деле, какого черта им нужно было на кладбище? И почему тело обезглавлено? Этому же должно быть какое-то объяснение.

По реакции Быстрова и Рыжова я понял, что не раз они задавались такими вопросами, а ответа не нашли. Ладно — решил я про себя и спросил:

— Так или иначе, но двое нашлись. А еще двое?

Быстров развел руками:

— Ничего. Ни слуху, ни духу. Конечно, ориентировки разослали по всему Союзу. МВД подключилось. По сей день никаких результатов нет. А у нас дела пошли все интереснее и интереснее.

Прошли майские праздники, отметили первую годовщину Победы. Работы продолжались в бешеном темпе, круглосуточно. И вот в одну из ночных смен пропал бесследно молодой вольнонаемный рабочий.

— Не сбежал?

— Да нет, — с досадой ответил на сей раз Рыжов. — Во-первых, после того побега режим усилили. Теперь не сбежишь.

— А попытки были?

— Одна. Дурацкая. Месяц назад.

— Подробнее?

— Ну, что там… Двое зе-ка решили рвануть. Мол, если ближний периметр пройдем, то дальний тем более. Лагерь-то у нас сам по себе огорожен, зона в зоне, да. Но одной стороной примыкает к внешней ограде. Но там и наряды усиленные несут службу, и собаки караульные. А эти два идиота — молодняк, безотцовщина, оба сели по дурости. Один за пьяную драку с легкими телесными повреждениями, другой за грабеж на рынке. Схватил, побежал, тут же его и взяли. Ну что? Дуракам же море по колено. Ночью пошли на прорыв. Ножницы по металлу сперли где-то в слесарной мастерской. И полезли. Стали колючку резать. Понятно, часовой увидел. Все строго по правилам: оклик, предупредительный выстрел. И огонь на поражение. Одного на погост, другого в лазарет. По факту побега уголовное дело. Вылечили этого недоумка, суд, дополнительный срок. Был мелкий хулиган, стал рецидивист. Поехал на десятку на Колыму.

— Дураков и в церкви бьют, — усмехнулся я.

— Вот-вот. Но это другая история, к главному не относится. Я про того, что пропал. Во-первых, я сказал, режим усилили. Так. А во-вторых, зачем ему бежать? Он же вольнонаемный. Ну, согласен, бывает, что и такие тягу дают. Но этот-то совсем другой.

По словам Андрея Михайловича, этот парень — звали его Максим Доценко — стопроцентно советский юноша. В чистейшем виде продукт Октябрьской революции: активист, комсомолец, патриот. Между прочим, он был одним из самых активных борцов с суевериями, даже где-то чересчур, в духе воинствующих безбожников 20-х годов. Когда пошли пугливые перешептывания на тему о «мести староверов с того света», Максим с таким пылом ринулся опровергать бредни, что перегнул палку.

— Да что там эти могилы? — кричал он на одном собрании. — Да плевать на них! Кого там закопали? Каких-то дедов дремучих, всякое темное старье. Жили в лесу, молились колесу… Власть тьмы! — внезапно блеснул он эрудицией. — И у нас тут теперь, посреди двадцатого века опять разводят эту чушь? Мертвецов боятся? Тьфу! Да я хотите, ночью пойду на это кладбище? Да хоть…

И он сказал неприличное — что сможет сделать на старообрядческих могилах. Нагадить, то есть.

В президиуме собрания спохватились, увидав, что докладчика занесло, перестал он разбирать берега. Его притормозили, в русло вернули, а речь в приглаженном виде, но с сохранением смысла напечатали в местной газете-многотиражке.

Было это в середине мая. А в ночь с 27 на 28 мая Доценко пропал.

— Стоп, — сказал я. — Давайте с этого места подробнее. Как это обнаружилось?

Обнаружилось ночью. Ночная смена. Тогда день и ночь рыли котлованы под фундаменты комплекса производственных зданий и обслуживающих сооружений. Плюс всякие подводящие и отводящие траншеи. Практически все вручную. Максим всегда был очень заметен на работах, по правде сказать, он наполовину копал, наполовину шумел, мелькал — «колбасился», по чьему-то меткому слову.

У ночной смены примерно в три часа был обед-не обед, но что-то вроде перекуса-перекура. Ну и пошли перекусить, а Доценко вдруг: «мне тут еще кое-что поглядеть надо…» — и устремился в темноту. В сторону одной из траншей.

— И больше его никто не видел, — сказал я.

Полковник Рыжов развел руками:

— Так и есть.

— Дело возбудили? — спросил я.

— А как же, — устало ответил полковник. — И сейчас оно есть. Результатов нет.

— Никаких следов?

Рыжов подтвердил кивком.

— Странно, честно говоря.

— Да не особо, — вступил в разговор Быстров. — Вполне возможно, несчастный случай. Грунты здесь сырые, непрочные, озера кругом. Мог оступиться, упасть, завалило грунтом — и конец. Запросто. А тогда как раз заливку фундамента вели. Бетон. И все скорей, скорей, сроки всегда горят. Ну, сами понимаете. Следствие-то и по сей день идет, но…

Он чуть виновато развел руками.

Я подумал, что следствие идет неважнецки, но говорить не стал. Не стоит сейчас обострять.

Исчезновение Доценко в очередной раз ударило по общественным нервам. Ну как же? Орал, ругался, грозился на древние могилы сходить по-большому. Ага, сходил. И не вернулся. Как нарочно! И в плюс к тому случилось это в три часа ночи. Самое нехорошее время, перед третьими петухами, когда по народным поверьям нечисть особенно лютует.

— Глупость, конечно, — с раздражением сказал начальник Базы, — да вот поди ж ты! Из голов эту глупость не выбьешь.

Вновь поползли нелепые слухи. Кто-то сдуру увидал призрак исчезнувшего Доценко, поднялась паника. Люди стали бояться выходить в ночные смены.

— Даже так? — удивился я.

— Было, — подтвердил Анатолий Михайлович.

— А кто именно видел? От кого это пошло?

— Да кто ж знает, — буркнул Рыжов. — Слухи и слухи.

Здесь уж я молчать не стал.

— Плохо, товарищи, — сказал жестко. — Плохо! Это же явный саботаж. Кто-то нарочно распускает сплетни, разлагает контингент, вредит строительству. Неужели это непонятно?

Собеседники переглянулись. Вид у обоих был так себе.

— Да что ж тут не понять, — молвил, наконец, Петр Тимофеевич. — Понятно-то оно понятно. Да вот как это все расследовать? Вот вопрос. У меня сами понимаете забот сколько. Анатолий Михайлович, — кивнул он на подчиненного полковника, — в этом деле не специалист. Вот насчет охраны, режима, секретного делопроизводства — да, здесь он ас. А следствие… Между прочим, я давно долбаю Москву: пришлите нам толкового следователя! У нас такой сложный контингент!

Эта тема его вдохновила, он еще вознамерился что-то сказать, но я прервал:

— Будем считать, прислали. Теперь давайте разбираться.

— Давайте, — охотно подтвердил Быстров.

— Первое. Почему труп был обезглавлен? Кто это мог сделать? Свои же?

Они вновь переглянулись. Рыжов неуверенно сказал:

— Ну, могли… Хотя не знаю, зачем это им было нужно. Это же бессмысленно.

— Согласен, — подхватил я. — Для них бессмысленно. Но ведь должен в этом быть смысл? Должен. Значит, это сделали не они.

— А кто? — вырвалось у Анатолия Михайловича.

Я усмехнулся:

— Тут есть подсказка. Где это случилось? На кладбище между двумя заброшенными деревнями. Староверческими! Подчеркиваю это.

И я развил мысль. Раскольники, бежавшие сюда в семнадцатом-восемнадцатом веках, тащили сюда самое главное: богослужебные книги и иконы. Люди, крепкие в своей вере, старообрядцы хранили эти святыни и до революции, и после. Ну, а потом новая жизнь, новый дух, новые поколения… Старики уходили из жизни, не всегда успевая объяснить молодым ценность этих вещей.

— Понимаете? Что могло остаться в этих избах? Иконы шестнадцатого, если не пятнадцатого века? А кто его знает. Если так, то одна такая штука на Западе стоит как два «Хорьха», если не больше. Да знающие люди миллион отвалят за такую вещь, не пожалеют. И у нас такие знающие люди есть. В том числе в преступном мире. И я не удивлюсь, если с такими повстречались четверо ваших беглецов. На свои головы.

— В прямом смысле… — пробормотал Быстров, доставая очередную папиросу. Дымил он как паровоз. — Тогда что же получается? Четверо наших узнали, что там могут быть драгоценные иконы? Откуда? Ты в курсе? — повернулся он к Рыжову.

У того был заметно бледный вид. Только сейчас до него стали доходить его проколы в оперативной работе.

— Н-нет, — выдавил он. — Мне такие сведения не поступали…

— Но это не значит, что их нет, — жестко закончил Быстров.

— Мне нужны будут личные дела этих четверых, — повторил я. — И ваши осведомители в рабочей массе. Ведь есть у вас такие?

— Конечно, — подтвердил Рыжов.

— Нам нужно будет побеседовать с самыми надежными из них. Чем быстрее, тем лучше.

— Сделаем, — заверил начальник режима.

Тут, видимо, Быстрова осенила внезапная мысль.

— Постойте, — сказал он. — Ну, допустим, наши зе-ка сознательно отправились в эту деревушку. Встретились там с кем-то. Тоже, допустим, эта встреча была оговорена заранее. Но что могло произойти такого, из-за чего лишать головы⁈ И почему этот… как его фамилия, который в больнице умер?

— Шапкин.

— Шапкин, да. Почему он про мертвецов понес? Это же не выдумки его. В таком состоянии не врут. Что-то реальное с ним случилось!

— И опять же кладбище… — пробормотал Анатолий Михайлович.

Я ничего не сказал, но подумал, что какая-то связь тут, бесспорно, есть. Конечно, всякие глупые сказки-страшилки приплетать незачем. Но что-то совершенно земное и ужасное там, на том старом кладбище случилось.

Что?

Мысль заработала стремительно — и вдруг вспыхнула догадка.

Ну конечно! Вот тебе и кладбище. Вот в чем дело!

И тут зазвонил телефон.

Чертыхнувшись, начальник Базы снял трубку:

— Быстров слушает.

В трубке неразборчиво, торопливо забормотало, Петр Тимофеевич слушал, и лицо его менялось в худшую сторону.

— Да, он здесь, у меня, — сказал он, метнув взгляд в Рыжова. Еще послушал и спросил:

— Жизни не угрожает? Хорошо. Ясно, — и положил трубку.

Краткая пауза. Быстров объявил:

— У нас ЧП.