Вячеслав Пахоменко начал пить еще в воскресенье вечером, после работы. К полуночи он, в стельку пьяный, приполз домой, с пятой попытки попал ключом в замочную скважину и одетый рухнул на кровать. Проснувшись, он не обнаружил в квартире сожительницы Юлии Березкиной, которая должна была приехать из дома отдыха в воскресенье. «Опять загуляла, сволочь!» — подумал Пахоменко.

На кухне он нашел бутылку водки. «На старые дрожжи» его быстро развезло. Вечером он нашел в себе силы раздеться и лег спать. Юлии по-прежнему не было.

Во вторник, в шесть часов утра, Пахоменко проснулся от звонка в дверь. «Пошел к черту!» — пробормотал Пахоменко, повернулся на другой бок, но был вынужден встать — незнакомец звонил беспрерывно.

Вячеслав встал, пошел к двери. Мельком глянул на опухшую рожу в зеркале, но не ужаснулся — зрелище было привычным. «До работы отосплюсь», — подумал он.

— Кто там? — спросил Пахоменко, подойдя к входной двери.

— Горгаз! — ответил грубый мужской голос. — У вас утечка газа на кухне! Есть опасность взрыва. Немедленно открывайте дверь!

— Какой газ! — пробормотал Пахоменко, открывая дверь. — У нас электри…

Дальше он договорить не успел. Дверь настежь распахнулась, здоровенный мужичина шагнул в прихожую и отшвырнул Пахоменко вглубь квартиры, к дивану. Следом за здоровяком вошли еще трое мужчин более скромной комплекции.

Здоровяком был Иван Абрамов. Он стал презирать Пахоменко еще до того, как увидел его в первый раз. Для Абрамова сожитель Юлии Березкиной был не мужчиной, а слизняком, подонком, который живет за счет женщины. Во все времена мужчины презирали альфонсов, а альфонсов, живших за счет падших женщин, презирали вдвойне.

— Ты кто такой? — войдя в гостиную, спросил Абрамов.

— Это вы кто такие? — вместо ответа спросил Пахоменко.

— Мы — из милиции, а ты кто такой? Какого черта ты делаешь в чужой квартире? Документы есть?

Пахоменко, не вставая с места, показал, где лежит паспорт. Сизиков нашел документ, подал Абрамову. Иван полистал, отложил на тумбочку. Принюхался.

— Ты где вчера был? Пьянствовал? От тебя перегаром за версту несет.

— Вам-то какое дело, пил я или нет? — насупился Пахоменко.

— Ты что, со мной огрызаться вздумал? — угрожающе сдвинул брови Абрамов.

— Ничего я не вздумал…

Абрамов не дал ему договорить, резко нагнулся, схватил Пахоменко могучей рукой за грудки, рывком попытался поднять на ноги. Майка на хозяине квартиры с треском разорвалась. Абрамов с отвращением отшвырнул на пол оказавшийся зажатым в кулаке кусок материи

— Прости меня, Господи! — с чувством сказал он, повернувшись к окну. — Зачем ты плодишь уродов? Сотворил бы вместо него парочку обезьян, все бы толку больше было.

Пахоменко прижался спиной к спасительному дивану, посмотрел на мужчин, бесцеремонно распахивавших дверцы мебельной стенки и шкафов. Похмельный туман в его голове начал рассеиваться, и он понял, что случилось что-то непоправимое и ужасное, способное в одночасье изменить его жизнь в худшую сторону.

— Рассказывай, чем ты занимался со среды на прошлой неделе? — потребовал Абрамов. — Если соврешь хоть одно слово, я из тебя отбивную котлету сделаю.

— Вечером в среду я пошел на работу…

— Ты где работаешь? — перебил его Иван.

— Гардеробщиком в областном драматическом театре.

Незнакомцы прервали обыск, в недоумении переглянулись.

— Еще раз повтори, кем ты работаешь. Гардеробщиком? — продолжил допрос Абрамов. — Обалдеть, какая нужная профессия! Я думал, в гардеробе одни старухи работают, а оказывается, нет! Ладно, давай дальше.

— В четверг я снова работал.

— Вы слышали, он работал! — в «изумлении» сообщил оперативникам Абрамов. — Он трудился в поте лица, бегал от одной вешалки к другой, курточки на крючки развешивал. Он, оказывается, стахановец, передовик производства! По два пальто за раз унести может. Сизиков, что там, на тумбочке, лежит? Пачка сигарет?

— Болгарские «БТ» в твердой упаковке. Восемьдесят копеек пачка, — ответил оперативник.

— Неси их сюда! — велел Абрамов. — Сейчас эта гнида у меня сигареты вместе с пачкой сожрет и вспомнит, что было в среду.

— Ничего не было! — захныкал от бессилия Пахоменко. — Я пришел домой немного навеселе. Юля уже спала. Я не стал ее будить и лег рядом.

— Прогресс налицо! — похвалил Абрамов. — Наконец-то ты вспомнил, что не один в квартире живешь. Продолжай, но учти: пачка сигарет никуда не делась. Будешь врать, я тебе пропишу специальную антипохмельную диету из сигарет, картона и оберточной фольги.

Пахоменко, мучимый жаждой и головной болью, перепрыгивая с одного на другое, как мог рассказал о событиях прошедшей недели.

— Ты алкоголик? — спросил Абрамов.

— Нет, конечно, — возмутился Пахоменко. — Я пью не больше, чем остальные в театре. Актеры, вот те — да, пьют после каждого спектакля, чтобы расслабиться, а мы — гардеробщики, билетные контролеры и уборщики — только по выходным дням после работы выпиваем. В прошлое воскресенье мы выпили совсем по чуть-чуть, грамм по сто пятьдесят получилось.

— Так значит, ты не знаешь, куда Юля делась? — с оттенком сочувствия спросил Абрамов. — Твоя подруга — ветреная девушка: хочет — приезжает домой, хочет — нет. Что за молодежь нынче пошла! Одни развлечения на уме.

Абрамов велел Пахоменко сесть на диван. Посмотрел ему в глаза и неожиданно заорал:

— Ты кого дурачить вздумал, ублюдок? Ты сколько в театре получаешь? Шестьдесят рублей в месяц? А носишь туфли «Саламандра», которые на базаре стоят сто двадцать рублей, и не интересуешься, куда твоя кормилица делась? Ты — альфонс! Ты жил за счет Березкиной и даже не знаешь, что она погибла в ДТП? Не ты ли автокатастрофу подстроил? С кем она поехала в четверг в дом отдыха?

— Я не знаю! — испуганно забормотал Пахоменко. — Она никогда не говорила, с кем поедет отдыхать… Она точно погибла? Вот горе-то какое…

Если бы Абрамов был знатоком психологии, он бы заметил разительную перемену в хозяине дома. В глазах Пахоменко появилось осмысленное выражение. Мгновенно оценив, что произошло с его сожительницей, он вначале пришел в ужас, потом тут же, без перехода, с удовлетворением осознал, что теперь все имущество, нажитое им совместно с Юлей, и все ее личные вещи стали принадлежать ему одному. Теперь он всему хозяин и распорядитель! Но он ошибался.

— Собирайся, поедешь с нами! — велел Абрамов.

— Вы, собственно говоря, что ищете? — осмелев, спросил Пахоменко. — Кто вам дал право рыться в моих вещах? У вас есть разрешение прокурора на обыск?

— Конечно, есть! — не задумываясь, ответил Абрамов и влепил альфонсу такую затрещину, что тот слетел с дивана и оказался на полу. — Ты кому горбатого лепишь про свои вещички? У тебя импортные туфли, куртка от спортивного костюма «Адидас», ондатровая шапка в шкафу. Это ты все на зарплату гардеробщика купил? Ты — ничтожество! Ты жил за счет проститутки и вместо того, чтобы сейчас заткнуться и помолчать, начал нас про какие-то санкции спрашивать. Жаль, уголовной статьи для таких, как ты, нет. Я бы ее ввел. Год прожил за счет проститутки — годик отсиди в зоне, подумай о своем поведении!

— Прекратите называть мою девушку проституткой! — не поднимаясь с пола, злобно потребовал Пахоменко. — Юля в ресторане работала, посуду мыла.

— Знаем, как она посуду мыла, — усмехнулся Абрамов. — В Сочи ездила! Там же своих посудомоек не хватает, некому туристов обслуживать. Признайся, она тебе с берегов теплого южного моря букетик не привозила? У нее была опасная работа. Профессиональные заболевания! У вас абонемента в кожно-венерический диспансер не было?

— Врач сказал — лечиться надо! У тебя трихомонада, — издевательским тоном пропел Сизиков.

— Какая трихомонада! — воскликнул Абрамов. — Сифилис! Посмотри на его рожу. У него скоро нос провалится.

Пахоменко тут же потрогал переносицу, проверил, не стали ли хрящи мягкими. Все было нормально. Сифилисом Юля не болела. Один раз они вместе лечились от гонореи, но это было в самом начале их знакомства. Потом она была более осторожной.

Закончив обыск, оперативники закрыли квартиру на ключ. Пахоменко забрали с собой. В тот же день судья Центрального района осудил его на десять суток административного ареста за сопротивление сотрудникам милиции. Перед судебным процессом, длившимся всего пять минут, Абрамов объяснил судье сложившуюся ситуацию.

— Если мы его сейчас отпустим, он продаст все вещи сожительницы, а у нас такая ситуация сложилась, что мы не знаем, какая мелочь, какая куртка или сапоги могут привести к раскрытию преступления. Пускай посидит в ИВС. В театре ему замену найдут. Не Гамлета играет.

В изоляторе временного содержания сокамерники настойчиво предложили Пахоменко поменяться вещами. На свободу он вышел в растоптанных кирзовых ботинках, поношенной куртке-спецовке и стареньком трико вместо модных вельветовых брюк.

Абрамов еще во время обыска решил, что не даст Пахоменко присвоить вещи Юлии. У него перед глазами стояла бледная, изрезанная на хирургическом столе девочка с пакетиком под халатом. Она была падшей женщиной, содержанкой состоятельного мужчины. Когда-то она блистала, а потом рухнула в пропасть и осталась ни с чем. Даже ближайшей родственницы лишилась.

«Хрен ты у меня что получишь! — поклялся Абрамов. — Вещами сестры будет Снежинка распоряжаться, а не этот прихвостень».

В тот же день, вечером, оперативники провели обыск в квартире Тимошенко. Старший группы, руководивший обыском, рассказывал Абрамову:

— Прикинь, во время обыска входит в квартиру женщина лет пятидесяти, модно одетая, накрашенная, спрашивает: «Вы кто такие? По какому праву вы хозяйничаете в квартире Дмитрия Ивановича?» Я показал ей служебное удостоверение и потребовал объяснений: кто она такая, какое имеет отношение к исчезнувшему хозяину квартиры. Она замялась, потом говорит, что она просто знакомая Тимошенко. Шла мимо и заглянула на огонек. Тут один из понятых говорит: «Врет она все, стерва! Она его любовница». Тут мы всем коллективом в осадок и выпали. Прикинь: ему — тридцать лет, а ей — пятьдесят два! Геронтофилия[3] какая-то!

Абрамов не знал значения этого слова, но по смыслу догадался.

«Теперь понятно, — подумал он, — почему “молдаванка” в доме отдыха от избытка чувств хотела ему плюнуть в спину».

— Как квартира выглядела? — спросил Иван.

— Такое ощущение, что там либо был обыск до нас, либо хозяин в спешном порядке покинул жилище и больше туда возвращаться не собирался.

При обыске у Тимошенко из мусорного ведра и пепельницы были изъяты окурки сигарет. Проведенной биологической экспертизой было установлено, что выкурил их мужчина, имеющий четвертую группу крови.

…В эту ночь Василия Клопова вновь мучили кошмары. Один и тот же ужасный сон, воспроизводивший события, бывшие наяву, снился ему не в первый раз и имел два разных окончания. В 1944 году Красная армия освободила Винницу. Немецкий офицер, бывший у них на постое два года, исчез. Мать была беременна от него. На восьмом месяце беременности скрывать ее связь с немцем было уже невозможно. Отец Клопова пришел ночью. Он завел мать в комнату. Вася остался на кухне. Сквозь открытую дверь он слышал, как отец матом орал на мать, упрекал ее во всех смертных грехах. Мать закричала:

— Где же ты, герой мой ненаглядный, был, когда немцы пришли? В лес сбежал, шкуру свою спасал? Что я могла сделать, если нам с Васей жрать было нечего?

В ответ раздались три выстрела. Отец с пистолетом в руке вышел на кухню, посмотрел сыну в глаза, нехорошо ухмыльнулся и смилостивился:

— Ладно, живи, выродок! Сам сдохнешь.

Вася бросился в комнату к матери. По животу у нее расползалось кровавое пятно. Мама слабо улыбнулась и прошептала:

— Будь счастлив, Васенька! Пускай у тебя все будет хорошо.

Мать Васи умерла у него на руках. Отец ушел к бандитам в лес, и больше его Клопов никогда не видел. Сон о визите отца имел два окончания. В одном отец уходил, а в другом — стрелял сыну в грудь. Клопов давно заметил, что если он во сне остается живым, то ему будет сопутствовать удача в ближайшие дни. Если его убивали, то стоило ждать неприятностей.

Через тридцать пять лет после реальных событий в Виннице Клопов во сне остался живым.