Прилетел «двухсот десятый», бахнул на двести метров севернее танка. Перелёт.

— Это уже нам, — крикнул танкист, сразу спускаясь в люк.

У таксистов брони нет, комбинезоны, любой осколок даже с двух сотен метров убьёт. Осколки у «чемоданов» знатные. Теперь даже Акиму в его сверхтяжёлом костюме на броне стало неуютно. Он присел, но продолжал кричать команды, которые передавал ему Колышев:

— Право два, ноль, два осколочных.

— Право два, ноль, два осколочных, — громко повторил Алексеевич.

Снова увеличивал обороты генератор в танке, снова лязгал механизм заряжания.

— Выстрел!

И снова работает механизм, и снова кричит наводчик:

— Цель прежняя, второй осколочный. Выстрел!

Снова содрогается весь танк.

Наконец, он слышит в наушниках то, что очень хотел услышать.

— «Броня», накрытие, молодцы.

Аким повернул голову на юго-запад, туда, где сейчас должен быть Колышев, и сразу увидел вспышки. Даже через черное марево бурана, он видит вспышки. Один всполох, потом ещё один. Звука, конечно, он не слышит, но он и так знает, что это значит. Это по подсотенному Колышеву бьют миномёты.

«Ничего, он теперь оттуда уйдёт, он пойдёт к доту, туда мины пока не летят», — думал Саблин, понимая, что совсем не знал этого человека, хотя не один год служил с ним в одной сотне.

Прилетает второй «двухсот десятый». Сто метров восточнее танка.

Звонко лязгнули два осколка о броню. Очень неприятный звук, тяжёлый, видно, что осколочки немаленькие.

— Казак, — орет, не показывая головы из люка Алексеич, — пристреливаются сволочи, нужно позицию менять. Держись.

— Бери на юго-запад, двести метров, там мин нет, мы проверяли, — орёт ему Саблин.

— Принято, — доноситься из башни и люк закрывается.

По броне прошла крупная дрожь, выхлоп с рокотом добавил черноты в буран, и танк тронулся на малых оборотах вперёд.

«Раз, два, три, четыре…. восемь, девять». Девять снарядов он насчитал, девять штук прилетели в то место, где ещё недавно стоял танк. Скорее всего, ни одного прямого попадания не было бы, но весь «навес» на танке осколками бы посекло, и ему самому досталось бы. Большие и тяжёлые куски раскалённого металла долетали даже сюда. Аким спрыгнул с брони и завалился за ближайший небольшой барханчик — так поспокойнее будет, чем на броне.

Но полежать ему не удалось, как только снаряды перестали рваться, так в эфире сова появился Колышев.

— «Броня», «броня», новая цель, азимут шестьдесят два, по планшету семьдесят два — восемнадцать, пристрелочный. Жду.

Если на первую цель потребовалось всего шесть осколочных снарядов, то с бетонным дотом так просто не выходило.

Они били, били фугасами, но после каждого выстрела, приходила новая корректировка:

— Ноль, пять, ноль, ещё фугас.

Выстрел.

— Нет, в бархан, давай: ноль, пять, ноль, пять. Фугас.

Выстрел.

— Нет, не могу понять, ветром, что ли сносит, — злится Колышев. — «Броня», вы там правильно выставляете прицел? Давай опять: Ноль пять, ноль. Фугас.

Выстрел.

И при этом всё это не нравилось танкистам, они нарушали устав, нарушали грубо, тратили снаряды не по назначению, без приказа. Конечно, ни Алексеич, ни наводчик Вася ничего ему не говорили, но он и без слов чувствовал их настроение. К тому же они рисковали не только наказанием.

Неожиданно прилетел снаряд, бахнул совсем рядом с танком. Метров пятьдесят-шестидесяти. По броне зазвякали осколки.

Но Колышев продолжал корректировать огонь.

— «Броня»! Дай ещё: ноль, пять, ноль, пять. Фугас. Может, заскочет.

— Казак, — орёт наводчик из танка так, что Аким его слышит. — Два фугаса осталось.

— И всё? — Саблин заглядывает к ним в люк. — А что ещё есть?

— Четыре осколочных, два кумулятивно-зажигательных и четыре дымовых. — Отчитался наводчик Вася.

Опять полетели снаряды от китайцев. Успели выстелить ещё два последних фугаса. Уже под плотным огнём вражеской артиллерии, но Колышев всё равно был не доволен.

Чувствуя, что на броне находиться уже опасно, Саблин крикнул:

— Дайте все четыре дымовые по последнему прицелу.

— Четыре дымовые, по последнему прицелу беглым, — прокричал Алексаеич и захлопнул люк.

Аким спрыгнул и побежал прочь от танка, на ходу докладывая подсотенному:

— Боекомплект — весь. Сейчас кинут четыре дымовых и поедут грузиться. Иду к вам.

— Принято, — сухо сказал Колышев.

Он не пробежал и десяти шагов, как шарахнул в пятидесяти метрах «чемодан». И через пару минут ещё один. Тоже недалеко. Саблин упал на землю, подполз к ближайшему низенькому барханчику и замер, ожидая следующих разрывов. А танк тем временем, развернулся на месте и на хорошей скорости полетел на север.

А Аким лежал ещё некоторое время, ожидая очередного взрыва. И слушая, как Колышев посылает сапёров снимать мины.

Пригибая голову к земле, когда в воздухе, злобно урча, пролетали крупные осколки, он лежал и ненавидел Колышева за это его упрямство, за неуступчивость. За то, что сейчас он гонит на мины сапёров, а затем и казакам придётся вставать в атаку. И ему, Акиму Саблину, придётся подниматься под пули в который раз, вместо того, чтобы отойти и перегруппироваться, чтобы с подкреплением и артиллерийской поддержкой снова сюда прийти.

Разрывов больше не было. Только ветер трепал его пыльник. Он, конечно, мог ещё полежать, он мог опоздать на атаку. Кто бы узнал об этом? Да никто. Но так поступать он не умел. Аким встал и быстрым шагом пошёл к своим.

Вряд ли дымовые снаряды могли сыграть какую-то роль, дым, конечно, иногда помогает, но не в сильный ветер. Даже быстрым шагом он шел минут двадцать пять, но когда уже выходил к исходным позициям, по разговорам в эфире понял, что бой уже закончен, что траншея взята и что Райков вызывает медботы.

Он не стал лезть в эфир и что-то спрашивать, только ускорил шаг, хотя и боялся в темноте зайти на неубранные мины.

Внимательно вглядываясь, разглядев в пыли, как навстречу ему что-то движется, подошёл ближе. Это были казаки Чагылысов и Червоненко, они несли раненого.

— Кто? — спросил Саблин, едва переводя дух от быстрой ходьбы.

— Взводный, — бросил на ходу Юрка, они не остановились даже. — Выживет, в ноги попало.

— Верейко из первого взвода убит, — добавил Чагылысов.

— И всё? — крикнул он им вслед.

— Нет, сапёр один убит и один ранен, а ещё Колышев, — не останавливаюсь, кричал Юрка, растворяясь в ночи и пыли.

Аким повернулся и поспешил навстречу ещё одной паре, что несла раненого. Это были сапёры. Он прошёл мимо них и уже вскоре оказался в траншеи. И почти сразу нашёл группу товарищей, что собрались вокруг Колышева. Подсотенный сидел на дне траншеи, а медик Карпович занимался его рукой. Он уже снял крагу и бронепоруч. Рука была разможжена чуть ниже локтя. Целых костей в ней не было. Вся «кольчуга» почернела от крови.

— Нет, обезболивающего не надо, — командовал подсотенный, — гель, бинт, лангет, стимулятор.

— Надо бы носилки и в медбот вас.

— Нет, — упрямо и зло говорил офицер. — Делайте то, что приказываю.

— Пуля? — спросил Саблин у Тарасова, что был тут же.

— Мина, ему руку разворотило, когда ещё первый пулемёт сбивали, он уже оттуда раненый пришёл. Второй с нею корректировал и в атаку с нею шёл, — отвечал Тарасов негромко, в каждом слове этого немолодого казака сквозило уважение.

Аким ничего не сказал ему.

Саблин сел недалеко от Колышева и смотрел, как медик колдует над изувеченой рукой офицера. Один из казаков светил ему. Аким хотел, что бы подсотенный заговорил с ним, очень хотел. Тогда бы он спросил у него, в чём смысл этой атаки. Зачем потеряли людей убитыми и ранеными, дальше ведь им не пройти, дальше новые мины, новые пулемётные точки, новые траншеи. Но Колышев в его сторону не смотрел, даже и на руку свою изувеченную не смотрел, он уставился в стену окопа, так и сидел, не шевелясь. Ждал, когда закончит медик.

Медик ещё накладывал бинт ему на руку, как он «ожил» и заорал, пытаясь перекричать ветер:

— Сержанта сапёров ко мне, Райкова ко мне и командира четвёртого взвода, радиста Селиванова тоже сюда.

— Не осталось у нас больше командиров, — крикнул ему Саблин. — Последнего только что унесли.

Не выдержал, крикнул зло, с вызовом.

— Ну, тогда я вас назначаю, — тут же крикнул ему в ответ подсотенный, то ли не заметив злости Акима, то ли не обращая на неё внимания.

Сержант и урядник пришли, сели на корточки рядом с Колышевым.

— Значит так, — кричал он, хотя казалось, что это даётся ему нелегко. — Думаю выйти в эфир, просить поддержку. Что вы думаете?

— Накроют артиллерией, — сразу проорал командир сапёров.

— Закапываемся и выходим в эфир, — предложил урядник Райков.

— А вы что думаете, командир четвёртого взвода? — Кричит Колышев ему, Акиму.

«Командир четвёртого взвода». В другой раз так подпрыгнул бы от радости, а тут…

— Уходить из траншеи надо, — кричит Саблин.

Все смотрят на него удивлённо, а подсотенный спрашивает:

— Что? Куда уходить?

— На исходные, — орёт Саблин, — в эфир сейчас выйдем, нас зафиксируют, поймут, что мы уже рядом, сразу получим артудар, а как ветер стихнет, так и контратаку. А у нас ничего из тяжёлого оружия нет, как ветер стихнет, мы и часа тут не просидим.

На последнем слове горсть песка влетела в открытое забрало, хлестнула его по лицу, он замолчал, вытряхивая песок из маски.

Все остальные тоже молчали, наконец, Колышев прокричал радисту:

— Селиванов, отойдёте на пятьсот метров назад, свяжитесь со штабом, с майором, дадите наши координаты, попросите помощи, скажите, что мы уже в первой траншее, что тяжёлого вооружения у нас нет и нас меньше тридцати человек. Дождитесь ответа и возвращайтесь сюда. Постарайтесь не попасть под мины.

— Есть, — сказал Селиванов и тут же ушёл в темноту.

— Принимаю решение, — прокричал подсотенный, чуть помолчав, — будем ждать, хотя ждать нам нельзя. Совсем нельзя ждать.

⠀⠀