Аким согласен с прапорщиком, нужно отходить, шансов никаких нет. Снова залезть под пулемёты и, пока не стих буран, снять мины?

А дальше что? Уничтожить пулемёты и прыгать в траншею? Ну, допустим, они её возьмут, с потерями, но возьмут, пока пыль да песок несёт ветер. Даже и без штурмового взвода. А что дальше?

Сколько их останется в строю? А перед ними снова будут минные поля, новые пулемёты и новые траншеи, кем их брать? Некем будет их брать, останется только дождаться контратаки и погибнуть всем в этих только что взятых траншеях. Полечь там, как в братской могиле.

Нет, нужно отходить и перегруппироваться, взять подкрепление и снова сюда прийти. Аким это прекрасно понимал и был согласен с прапорщиком, когда тот начал говорить, вернее, орать:

— Казаки и бойцы, думаю, что нужно будет отойти к танку и попытаться найти взвод тяжёлой пехоты, что шёл за нами. Радист попытается их вызвать.

— Нет, — орёт Селиванов, радист первого взвода. — Нельзя, выйдем в эфир — сразу накроют, сигнал спрятать негде, ни скалы, ни оврага, сразу запеленгуют, мы тут как на ладони. Надо отходить к БТР-ам, на исходные, оттуда можно будет выйти на связь. Там экран от скал.

— Да, наверное, так и сделаем, — кричит прапорщик. — Если наш подсотенный не вернётся. Аким, куда они ушли?

— На восток. — Саблин указывает рукой.

— Если через пять минут не появятся, отходим, — командует Михеенко. — Нужно будет за ними группу отправить. Поискать их с Юркой.

Аким понимает, что это неправильно, не должны они отходить, но сидеть тут, глотать пыль и ждать, что одна из пулемётных пуль рано или поздно прилетит в тебя, ему точно не хотелось. Ну, а раз есть приказ — значит, он его выполнит.

— Охотники пойти искать Колышева и Червоненко есть? — продолжает кричать прапорщик, а сам, даже не скрываясь, смотрит на Саблина.

Конечно, Аким пойдёт искать их, но не столько подсотенного, сколько бестолкового и болтливого своего дружка Червоненко.

— Я пойду, — говорит он.

— Ну и я тогда, — говорит Сашка Карачевский.

Саблин ему благодарен, хотя и не говорит о том.

— Хорошо, тогда лучше сейчас начинайте, а то буран закончится ещё. Тогда под пулемётами придётся искать их.

Только вот искать казачьего офицера и минёра Червоненко им не пришлось.

Они пришли не с востока, а с юга, Колышев был собран и деловит:

— Мы всё нашли, всё зафиксировали, — он говорил так, что все надежды казаков и солдат на отступление сразу улетучились. — Саблин!

— Тут, — откликнулся Саблин.

— Идёшь к своему другу.

— Это к какому ещё другу? — удивлялся Аким.

— К танкисту, он тебя уже знает, будешь моим связным, я буду давать тебе данные, ты — передавать их танкисту, тот будет стрелять. Я на связь выхожу, ты — нет, передаёшь координаты вживую, — орал подсотенный. — Первая цель — пулемёт на востоке. Там просто огневая точка, как заглушим её… Сержант, слышите меня?

Минёр его слышит:

— Так точно.

— Как только подавим пулемёт на востоке, вы со своими людьми идёте и снимаете мины, сразу по моей команде идёте, ясно?

— Есть, по команде снимать мины, — отвечает сержант.

— Саблин, а вы с танкистом и со мной занимаемся дотом, на юге дот, нам надо будет заткнуть его быстро и дать сапёрам работать.

— Есть, — ответил Саблин.

— Казаки, идёте с интервалом в тридцать метров за сапёрами, как только они снимают мины, идёте в траншеи, я надеюсь, что пойду туда с вами. Сразу рывком, пока танк будет бить, доходите до траншей и сразу в гранаты. Как умеете. Вопросы?

Под конец этой речи он уже охрип от крика, и на последнем слове голос у него уже сорвался.

— Господин подсотенный, — начал прапорщик Михеенко. — Может, радиста отправим огонь корректировать?

— Нет, — пытается орать офицер, — меня учили корректировать огонь, а радиста нет. Он сейчас в буране и не найдёт места для наблюдения, а я там только что был. Нет, сам пойду, один.

Один он пойдёт. Никогда за Колышевым такого не водилось. Никогда не стремился он на передовую, а тут сам на рожон лезет на опасное дело. Как выйдет в эфир, так по нему сразу начнут миномёты бить. Ну, допустим, поначалу на ветер надежда есть, что мину точно при таком ветре не бросить миномётчикам, но если он так и будет в эфире висеть, они прицелятся, найдут его, возьмут с коррекцией и накроют. А он всё равно сам хочет идти и один.

Отчего это? Почему так готов рисковать? Неужели дела у нас так плохи? Неужели и вправду так нужен этот Аэропорт, что этот нелюбимый в сотне офицер готов лезть в самое опасное место?

Аким, честно говоря, этого не понимал. Но и ему, Саблину, Колышев тоже не самое безопасное задание дал. Как только танк начнёт работать, так его тоже засекут. И через тридцать секунд, ну, через шестьдесят, танку ответят, и прилетят ему не мины, нет, в танк полетят «двухсот десятые чемоданы».

— Вопросов нет, полагаю, что задача ясна, — орёт Колышев, он подходит к Акиму и вдруг кладёт ему руку на плечи, как лучшему другу, и говорит негромко, так что Аким едва слышит: — Я на вас надеюсь, товарищ Саблин, жизнь людей будет зависить от нас с вами.

— Принято, — говорит Аким.

Ему это всё не нравится, но разве тут откажешься?

— Я буду на месте через семнадцать минут, вы тоже должны быть у танка через семнадцать минут, ваш позывной будет «броня». Не опаздывайте. Мне после выхода в эфир лежать там будет неуютно.

— Принято, — ответил Саблин.

А Колышев вдруг нашёл его руку в темноте и сжал. Лучше бы не делал так, сразу видно, что не знает правил человек, не знает, что перед атакой или перед каким другим опасным делом казаки не прощаются. Плохая это примета.

Он успел добежать до танка за отведённые ему семнадцать минут, даже быстрее на две минуты. Танк так и стоял на том же месте, с востока заметённый песком до башни.

Он забрался на него, стал опять стучать по броне прикладом дробовика. На это раз ему не открывали, тогда он спрыгнул и стал ходить перед курсовыми камерами, махать перед ними руками, чтобы хоть так привлечь к себе внимание. Только после этого в башенке открылся люк.

— Пехота, чего тебе? — проорал сверху танкист.

— Спите вы там, что ли? — недружелюбно отвечал ему Саблин.

— Нужно чего тебе? — так же недружелюбно спросили сверху.

Аким залез на броню и сказал:

— Друг, нужно огнём поддержать, наши сейчас атаку готовят, пулемёты сбить нужно.

— Твой код и позывной, — коротко спросил его танкист.

— Слушай, — Аким подошёл к нему поближе, — слушай друг, я не знаю кода, и позывного у меня нет.

— Офицерский код, код приказа должен быть, и позывной должен, я без этого не могу огонь открывать. Не могу тратить боекомплект и не могу демаскироваться.

— Да я знаю, но нету у меня кода.

— А ты хоть из какой группы? Из восточной? — орёт танкист.

— Нет, мы из центральной, — отвечает ему Аким.

— О нет, прости, друг, так не пойдёт, — танкист качает шлемом.

А тут как раз и Колышев вышел на позицию.

— «Броня», «броня», я на месте, готов вести передачу. — Звучит в наушниках шлема Саблина.

Всё, отсчёт пошёл: сколько секунд нужно, чтобы китайский боец радиоэлектронной борьбы засёк выход в эфир. Сколько секунд нужно, чтобы он вычислил точку передачи сигнала? Сколько секунд нужно, чтобы передать данные миномётчикам? Сколько секунд нужно, чтобы расчёты кинулись к своим миномётам и приготовили мины?

А танкист продолжает говорить:

— Вам и танк не полагался, извини, но мы приданы восточной группе.

Он начинает спускаться вниз, вроде как закончив разговор. У них внутри танка светло, и тут свет снизу попал на танкиста, Аким разглядел его немолодое лицо.

— Да стой ты, товарищ, — он схватил его за комбинезон. Крепко схватил. — Надо атаку поддержать, пулемёты не заткнуть без вас.

— Чего ты? — стал злиться танкист, вырывая комбинезон из руки Саблина. — Отпусти.

Аким держит его и в это же время слышит, как Колышев снова говорит в наушниках:

— «Броня», я готов, дай пристрелочный на «тридцать, двенадцать», азимут восемьдесят, по планшету «тридцать, двенадцать». Жду пристрелочный.

Тут своему сослуживцу на помощь ещё один танкист пришёл, стал орать снизу из освещённого нутра танка, пытаясь снизу разглядеть Акима:

— Отвали, казак, не дуркуй, чего не понимаешь, не можем мы снаряды тебе отдать, придёт сейчас приказ восточную группу поддержать, а у нас снарядов нет, и что нам делать, под трибунал идти?

Аким не знает, что им делать, если им приказ придёт, может и под трибунал идти, но сейчас ему нужна поддержка, ему нужен огонь.

А в коммутаторе голос уже удивлённый, Колышев не помает, отчего молчит танк. Ему там плевать, что их группе танк не придан, его скоро миномёты утюжить начнут, а он даже пулемёта не накрыл.

— «Броня», ну что там у тебя, давай пристрелочный. Обозначься.

Саблина так и подмывает ответить, но он только трясёт танкиста.

— Мужики, дайте поддержку, нужна поддержка.

А танкист изловчился и вырвался, норовил в люк нырнуть и захлопнуть его, да Саблин успел приклад дробовика под люк подсунуть. Не дал ему закрыться, а свободной рукой в ранец полез, на ощупь выхватил гранату. Дымовую для подствольного и просунул её в щель, и орёт туда же:

— Сейчас кину вам, вылетите оттуда все, залезу и сам буду стрелять.

Врёт, конечно, он в броне, в пыльнике да ещё с ранцем и в два таких люка не пролезет.

— Не дуркуй, — орёт танкист, а сам тянет люк вниз и пытается вытолкнуть приклад дробовика из проёма, чтобы запечататься в броне, — рапорт напишу. Убери приклад, дай люк закрыть! И слезь с брони.

Аким не слазит, орёт им в танк:

— Танкисты, вам сюда недавно пол-взвода сапёров приносили убитых и раненых, так вот, я вам сюда вторую половину принесу через час. Им сейчас как раз в атаку подниматься. А вы экономьте свои снаряды. Закройтесь и экономьте.

Тут люк открылся, танкист, что вылезал уже к нему, снова показался над башней, он зло скинул приклад дробовика и крикнул вниз:

— Ладно, Вася, заводи шарманку.

— Стрелять будем? — кричит наводчик.

— Будем.

— Алексеич, натянут нас за это, — кричит Вася.

— Заводи, по мою ответственность.

Сразу вздрогнула броня под ногами, прошла мелкая дрожь — заработал генератор. Что-то звонко щёлкнуло в танке, и в башне запищали приборы. Замигали лампочки.

— Фугас? Осколочный? — кричит наводчик.

— Пристрелочный, — говорит Аким.

— Пристрелочный, — кричит вниз танкист Алексеич.

Механизм с лязгом загнал в стол снаряд, а за ним и длиннющую гильзу, на станине орудия загорелась зелёная лампочка, даже Саблину её было видно.

— Прицел? — орёт Вася.

— Азимут восемьдесят, по планшету «тридцать, двенадцать», — говорит Аким.

— Тридцать, двенадцать, — командует танкист.

Башня чуть дёрнулась и ствол орудия поехал в сторону востока.

— Пристрелочный. Прицел «тридцать, двенадцать» готов, — кричит наводчик.

— Ты, казак, маску закрой и звук скрути, сейчас жахнет, — говорит танкист и сам зажимает «уши» шлемофона руками.

А в коммутаторе Аким опять слышит голос Колышева:

— «Броня», как там дела? Огонь будет? Прицел «тридцать двенадцать» пристрелочный, жду.

И как только он это договорил, из башни танка донеслось:

— Выстрел!

И сразу стапятидесятидвухмиллиметровое орудие танка «жахнуло». Да так, что Аким равновесие потерял, весь танк назад шатнуло, не схватись он за открытый люк, так упал бы.

— «Броня», вижу поподание, отлично, — продолжал Колышев, — корректирую: право шесть, низ два, осколочный давай.

— Право шесть, низ два, осколочный, — прокричал Аким.

— Право шесть, низ два, осколочный, — повторил Алексеич.

— Право шесть, низ два, осколочный, принял, — кричал из башни наводчик.

И механизм заряжания снова с лязгом толкал огромный снаряд в ствол.

— Выстрел!

⠀⠀