Это бывший радар. Наверное, военный. Тех военных, что ещё до пришлых были. Хотя может и нет может радар и невоенную авиацию обслуживал. В книгах Аким читал, что была и такая. Он даже и представить себе не мог, где люди раньше столько энергии брали, чтобы всё это у них работало. Летало!

Сейчас антенну, конечно, давно распилили на железо, а вот железобетонный дом, типа бункера, остался. Представить себе такое сложно. Бетон и сам по себе дорог, так его сюда ещё привезти нужно было. А помимо прочего в нём ещё и хорошее железо внутри. Безумно богаты были предки. Безумно!

Сам дом был ужасен. Блиндаж, да и только. Как старый дед в нём только мог жить «напостоянку». Дом не герметичен, жара сорок два на улице, внутри тридцать семь. Один чахлый кондиционер не может даже в своём углу температуру держать. Стекло в окне, вернее, в амбразуре всего одно, да еще и болтается, без уплотнителя стоит. Тут всё должно быть в пыльце. Сетка против мошки вся в дырах. У самого деда, на руках и лице, видны укусы. Хотя и не много. Аким потрогал бочки, что стояли в доме. Ни одну с места не сдвинуть, все полные. Пахнут рыбьим маслом. Четыре двухсотлитровых бочки топлива — деньги не малые. А в доме просто нищета. Аким тут не раз уже бывал. Первый раз ещё в детстве с отцом, с тех пор ничего не изменилось, даже тот же самый старый генератор тарахтит. Сколько ему лет? Может столько же, сколько и деду Сергею. А дед рад гостям. Пошёл и вытащил из воды целый садок, набитый улитками. А улитки не то, что у станицы, каждая с кулак женский. Причём, с кулак крепкой казачки. Казаки таскают из лодок снаряжение. Палатку принесли. Сетку от мошки. Дед разжигает керогаз^[24], ставит на него огромную сковороду. Сигаретку изо рта не выпускает:

— А я думал, вы ещё вчера приедете.

— Как собрались, так сразу и поехали, — говорит Головин, доставая большую бутылку с водкой.

— О, — обрадовался старый отшельник, — вот это дело.

— Вам, дед Сергей, — урядник протягивает ему бутылку.

— Спасибо, это очень, очень нужная вещь в хозяйстве, а кукурузы не привезли?

— Привезли, мешок муки. Поставили там на бочки.

Дед доволен. Кивает.

— Спасибо, хлопцы. Значит, за бегемотом собрались?

— За ним, убьём уродца, — обещает Юра, тоже что-то доставая из ранца.

Дед топором с хрустом ломает улиткам панцири, кидает их на раскалившуюся сковороду. Те сразу начинают кипеть и пускать пузыри.

— Дед Сергей, а вы знаете, где рыбачили Пшёнка с Беричем? — спросил Аким.

— Да ты и сам, Аким Андреевич, знаешь то место.

Все казаки с удивлением и уважением посмотрели на Саблина, дед ни к кому из них не обращался по имени. Может, не знал имён, а может, и не помнил. К нему сюда с трёх станиц рыбари захаживали, три полка народа, по сути. Разве всех упомнишь. А тут вон как: по имени отчеству.

А старый отшельник продолжал, не замечая удивления казаков:

— Твой батька, куда тебя за щуками возил?

— На русло? — вспоминал Саблин.

— Ага-ага, на русло, на русло, — кивает дед. — Вот и они на русло ходили. Хороших щук там в первый день брали. Вот и во второй пошли.

Щука хорошая рыба, не очень вкусная, но есть её можно, а куры и свиньи её едят так с удовольствием. И заготовители её принимают без ограничений. По рублю за двести килограмм. Половина армейских консервов содержит мясо щуки, ну и ещё она почти не гниёт. Легко сушится. Одна лодка щуки, и казачья семья может жить безбедно месяц. Только вокруг станицы её мало, вот рыбари и ходят за ней на русла рек.

— После антенны километров тридцать? — спросил Головин.

— Наверное, сорок будет, — вспоминал Аким. — Два часа хода.

— Верно, сорок километров, — говорил отшельник, переверчивая улиток на сковороде, — только за два часа не дойдёте.

— Не дойдём? — удивился Саблин.

— Нипочём не дойдёте, — говорил дед Сергей, сваливая готовых улиток в миску и разбивая панцири следующей партии, — осенью большая вода была, такая, что я на крыше жил неделю. Река там нагородила таких кочек, что быстро ехать не получится. Протоки узкие, кочка на кочке, и все волчьей ягодой и акацией поросшие, да ещё кувшинка всё забила. До антенны ещё туда-сюда, километров двадцать за час пройдёте, может двадцать пять, а дальше, — старик махнул рукой, — пятнадцать — и то хорошо будет.

— Выйдем затемно, — сказал урядник Головин. — Чтобы на зорьке у омутов быть.

— Ну, тогда надо начинать, — оживился отшельник, — чего ждёте, улитки поспели, давайте разливайте.

Казаки стали садиться на расстеленный на пол брезент. Стол у деда был очень меленький, а стульев всего два. Брали улиток, хлеб с салом, Юра вытащил деликатес — целую луковицу. И не маленькую. Выпили по первой, по-честному порезали лук, брали улиток, сало. Дед ещё вывалил целую кастрюлю корня кувшинки. Белого стебля, что у самого грунта растёт. Вещь не противная, под кукурузное вино так и вовсе вкусная.

— Дед Сергей, — начал Фёдор Верёвка разливая по второй, — а откуда вы нашего Акимку знаете. По отчеству его величаете.

— О, так я же его батьки крёстный.

— Вот как? — удивлялись казаки.

— Так, так, — кивал дед, — Андрюшку-то с рождения на руках держал.

Евойный дед, Аркадий Моисеевич, мой дружок старинный, в одном взводе тридцать лет отслужили, я шестнадцать призывов, а он так и вовсе восемнадцать. Лихой был казак, покойничек.

— Ну, выпьем, за старых казаков, — предложил Головин. — Здравы будьте, отцы!

Все чокались железными кружками и повторяли:

— Здравы будьте, отцы! Здравы будьте, отцы!

— Да, — выпив, говорит дед, — в моих призывах крепки были казаки, — он машет на казаков рукой, — не вам чета. Мы то, как на призыв шли? Бронюшку, какую-никакую, нацепили, ружьишко, какое-никакое, взяли и пошёл. Ни моторов в коленях, ни брони с охлаждением, ни панорам, ничего. Одной силой и глазом воевали. Не то, что сейчас, вам сейчас не война, а курорт у моря. Санаторий на Тазовской губе.

Казаки слушают деда, смеются, и хочется поспорить, да нельзя со старшим пререкаться. А дед расхорошел от вина и кричит:

— Ну, чего приуныли, наливайте по следующей.

Пили, ели. А Татаринов Ефим и спрашивает у деда:

— Дед Сергей, а сколько же вам лет, если вы Акимова отца-то крестили?

— Так, восемьдесят семь уже.

Все сидели, удивлялись. Конечно, в станице старики все за восемьдесят живут, и за девяносто живут. Но то там, в прохладе домов, и с уходом родственников, и с больницей, и на витаминах с процедурами. А тут-то, как дожить до таких лет. В болоте, с мошкой, с грибком, с бакланами и прочей свирепой живностью. И при всех своих годах старик не горбится, плечи держит широко, ходит бодро, не шаркает, как будто молодой, лет шестидесяти. Только вот голова и борода белые совсем. Крепок дед, не иначе он тут лотос ест.

— Так вы тут лотос ищете, — догадывается Вася Кузьмин.

— А то, как же, ищем, — соглашается старый казак. — Акимка вон, раньше тоже искал. Нашёл Аким Андреевич хоть один?

— Нет, — говорит Саблин, — ни разу не находил.

— То-то, — дед поднимает палец, — даже такой ловкий до рыбы как он и то цветок не находил. А я нахожу.

— Так научите нас, дед Сергей, — просит Иван Бережко.

— Так научу, наука-то не трудная.

Казаки даже есть и пить перестали, все слушали отшельника внимательно.

— Ты, мил человек, поселяйся на болоте, и каждый день по нему катайся туда-сюда. Так раз или два в год увидишь лепестки от цветка, что уже отцвел, ты те места и запоминай, и как таких мест насчитаешь с десяток, так уже и будешь знать, где его брать. Я так за год три или четыре цветка на цветении ловлю. Он тут есть, считай каждый месяц лепестки его вижу.

Ну, такую науку казаки и сами знали, катайся по болоту изо дня в день, наверное и найдёшь. Они снова принялись есть, немного разочарованные.

— Говорите, жить на болоте? — продолжает Иван Бережко. — Тут без людей, да хозяйки, и с ума можно сойти.

— Верно-верно, — кивает дед, — можно сойти. Ну да ничего, нам пластунам, что не смерть — то и ладно.

— Точно, — соглашаются казаки, — так и есть.

Снова разливают вино по кружкам. Выпивают. Литр уже усидели.

— Значит, без бабы тут вам не сладко, — заговаривает Юра.

— Не сладко, сынки, не сладко, я как лотос нахожу, так доктору звоню, говорю: приезжай. Он знает, что это значит. Едет ко мне, патроны везёт, еду и всё что нужно, а ещё баб парочку. Я ему всегда говорю, ты мне потолще баб вези, а он мне вечно привозит китайских девок. А они тощие, все рёбра наружу, мелкие, зады махонькие, — старик машет рукой. — Ну, да ладно, как говорили в былые времена, дарёному коню в зубы не смотрят.

— А почему же ему в зубы не смотрят? — удивился Юра и другие казаки тоже интересуются.

— Да чёрт его знает, — смеётся дед, — я и знать их коней не знаю. — Он сам берёт бутыль, разливает по кружкам вино, — а давайте-ка песню споём. Казачью, старую.

— Какую же? — спрашивает Головин.

— А такую, может ты вспомнишь, ты то уже взрослый, — отвечает ему старый казак и запевает хрипло, но с душой:

Аким вспомнил, эту песню ему пела бабушка, когда он совсем мал ещё был, слов он не помнил, а вот припев, смешной и тягучий, он припоминал. Он стал, как мог, не складно и негромко подпевать деду, а тот обрадовался и продолжал:

Теперь подтягивали припев уже все казаки:

Песню допевали, как кто мог, песня казакам понравилась. Хотя многого они не поняли.

— А где река такая, Кубань? — спросил Василий Кузьмин. — У нас тут поблизости нет, вроде, такой.

— Да её может, и не было, — предположил Юра, — так, песня одна.

— Эх, вы! — засмеялся дед Сергей. — А ещё пластуны, называются. Так пластуны и пошли с реки Кубани, да с моря Чёрного. Неужто в школах вас не учили?

— Нет, в школах говорили, что мы с Енисея все, — сказал Кузьмин.

— Так-то теперь, а раньше-то на Кубани казаки жили, — дед взялся за бутыль. — Ладно, давайте выпьем.

— И что, уже в те времена казаки воевали? — спрашивает Юра.

— Видно так, — говорил старый казак, разливая водку, — как мой дед говаривал: «Чтобы мужик мог спокойно хлеб пахать, казак должён всю жисть шашку точить».

Казаки ничего не поняли из этой поговорки, но расспрашивать не стали, брали молча кружки.

— По последней, — сказал урядник Головин. — Завтра дело.

Казаки натянули сетку от мошки под кондиционером, дед Сергей курил, смеялся над ними. Зубы жёлтые, прокуренные, но половина зубов целая. Нет, точно лотос ест. Не может быть так здоров человек в его годы. Воды у него чистой на всех не хватило. Пришлось просто ополоснуться. Аким «кольчугу» снимать не стал, не так уж и жарко было в доме отшельника, не больше тридцати двух. Думал, что уснёт и в ней.

— Вот, казаки, — говорил урядник, глядя на него, — Аким, как всегда, ко всему готов, вроде и на охоту идёт, а вроде как в бой. Не поленился бельё пододеть.

Казаки посмеивались над Саблиным, ложились спать. Посчитались на дежурства, кому за кем караул нести. Вроде и не очень надо, ну на кой тут караул в болоте, но люди четверть, а то и треть жизни на службе провели — привычка.

Аким у стенки спал, ружьё к стене прислонил, а очки и маску по дури рядом положил. Не подумал, Юрка кабан, рядом укладывался и на очки локтем встал. Хрустнули очки, Червоненко ведь не маленький.

— Вот кабан, — хмурился Саблин, разглядывая сломаное «стекло». — Его захочешь — не сломаешь.

— У меня запасные есть. Дам тебе утром, — обещал Червоненко.

— Да на кой мне твои-то? У тебя тыква в полторы моих.

Очки должны плотно прилегать к респиратору, чтобы герметично всё на лице лежало. С грибком по-другому нельзя, особенно в ветер. А на русле всегда ветер.

— Казаки, у кого очки запасные есть? — кричит Юра.

— Кому? Какой размер? — спрашивают казаки.

— Не надо, братцы, — успокаивает их Аким, — у меня полная маска есть.

Полная маска — это маска, закрывающая всю голову.

— Жарко в ней будет, — говорит Головин.

— Да ладно, не впервой.

— А куда его очки делись? — спрашивают казаки.

— Да Юрка ему сломал.

— Юрка ещё тот увалень, — говорят казаки.

— Ещё тот, — соглашаются другие.

— Всё казаки, спать давайте, до рассвета вставать, — приказывает урядник.

Дед Сергей гасит свет. Аким только глаза закрыл, так Червоненко зашептал:

— Слышь, Аким.

— Ну.

— Так я с Юнь поговорил.

Саблин лежит, думает, эта тема его, конечно, интересует, что ж тут сказать. Юнь очень красивая женщина, всегда брюки в обтяжку носит, или юбки короткие. Ноги у нее худые, как будто резные, не то, что у местных казачек. И зад не широкий.

— Так ты меня слышишь? — толкает его Юра.

— Да слышу, — откликается Саблин.

— А чего молчишь, молчун?

— Думаю.

— А чего ты думаешь, я ж тебе ещё ничего не сказал. Думает он.

— Ну, так говори.

— Вот значит, — шепчет Червоненко. — Говорю ей: «Ты, Юнь, женщина незамужняя, можно тебя в баню пригласить». А она говорит: «Вон девок тут целый курятник, их приглашай, они согласятся». Я ей говорю: «Они мне без интересу. С тобой познакомиться хочу. Если согласишься, то мы с другом тебе рубль заплатим».

— Стой, — встрепенулся Саблин. — Я ни про какой рубль… Я, про рубль ещё не решил.

— Да стой ты, балда, слушай!

— Ну, говори.

— А она говорит: «Так вас ещё и двое будет? А кто ж второй на свидание меня зовёт?» А я ей говорю: «Акима Саблина, рыбаря нашего лучшего знаешь?» А она: «Знаю». — «Так он с тобой тоже повстречаться хочет». А она помолчала, и знаешь что сказала?

— Ну?

— Говорит: «Ладно!» Ты понял? Ладно, говорит. Только говорит: «Чтобы всё тихо было. Чтобы в станице слухов не было, чтобы бабы местные её со света не сживали».

Аким немного заволновался. А может и не немного. С одной стороны, конечно Юнь очень приятная женщина, а с другой стороны, не дай Бог слухи по станице пойдут, не дай Бог до Насти что дойдёт. Да ещё и пол рубля платить. Ох-ох. Задумаешься тут.

— Да чего ты молчишь то всё, молчит как сом в омуте! — злится Юрка. — Вечно молчит и молчит.

— Да не могу я, как ты, вот так вот, с бухты барахты. Мне подумать нужно.

— Думать ему нужно, решения принимать важные, тоже мне, войсковой гетман! Говори, берём Юнь на рыбалку на ночь? Она за рубль согласна.

— Да говорю тебе, подумать нужно, пол рубля деньги не малые! — врёт Саблин, деньги у него есть, сам он просто боится, что слухи до жены дойти могут.

— Вот чёртов скопидом, — ругается Червоненко и поворачивается к Акиму спиной. — Ладно, я весь рубль заплачу. Принесу тебе эту красавицу в подарок.

— Казаки, тихо вы уже, — ругается урядник. — Спите.

— Спим, спим, — шепчет ему Юрка.

А Аким лежит, глаза на сетку с мошкой таращит. Ему уже и спать не хочется после этого разговора с другом. Думает. Как теперь отказаться от такого свидания? Он и не знает. Господи, что ж будет, если Настя узнает!

⠀⠀