Он засёк время и стал смотреть по сторонам. Место под скалой, тень, где они расположились. Это было и вправду очень удобно. Возвышенность, с которой ему было видно всё градусов на двести, а за спиной скала. Низинка меж двух холмов на востоке, через которую они прошли, пологий склон, плотно поросший кактусами на юге. И заваленный камнями подъём на гору — дорога, которую им ещё предстоит пройти. Близился полдень, всё вокруг приобрело резкие линии, чётко делящие белый солнечный свет и тени. Он оглядел всё вокруг. А тут и подошло время, пятнадцать первых минут прошли, и Миша проспал их спокойно.

Вода тёплая, да и не очень хотелось пить, но ритуал есть ритуал. Он закрывает баклажку с водой и смотрит на своего проводника. Странное дело, но Горохов рад, что этот простой человек проспал хоть столько. Андрей Николаевич всегда считал себя выносливым и сильным, и не только он сам так считал, и теперь он сидит и думает: смог бы он в одиночку отважиться пересечь Камень или искал бы путь в обход через юг?

Сорок шесть градусов. День докатился до полудня. Температура будет расти ещё два, а может, и все три часа. Но уполномоченный опять замечает, что здесь, в тени, ему не так уж и жарко.

«Это из-за ветерка?».

А ещё он вспоминает о таблетках. Вот только не может вспомнить, пил ли он их сегодня или нет? Андрей Николаевич достаёт таблетку, сидит, вертит её в грязных пальцах, поглядывает на часы, ждёт, когда пройдёт пять минут. И как время истекает, он закидывает её в рот и запивает. Старик учил его делать маленький глоток, но тут таблетка, и он делает три глотка. Закрывает баклажку и…

С самого детства его мозг учился воспринимать степь. Без наблюдательности, без внимания к изменениям, без сосредоточенного и быстрого анализа выжить в песках было сложно.

Восприятие.

Восприятие — это умение видеть, замечать и, главное, анализировать изменения. Ветер, узор барханов в степи, день, ночь, север и юг, растительность и живность — всё это нужно было учитывать в режиме постоянного анализа, всё замечать, обо всём помнить, всё просчитывать.

Всё замечать…

И вот теперь его глаза среагировали сразу: изменения! Есть изменения! А вот мозг ещё какие-то секунды искал различия между той картинкой, что была несколько секунд назад, и той, что он видел сейчас. Он бы продолжал и дальше внимательно глядеть в ту сторону, где что-то изменилось, если бы на южном склоне среди кактусов что-то едва заметно не пошевелилось. Кактус там рос высокий, красивый, который скрашивал пустыню цветами, а жизнь людей — отличным алкоголем, и вот среди этих стройных растений он и заметил движение. Мозг человека, значительную часть жизни проведшего в степи, работает всегда в одном направлении, всё, что непонятно, — всегда враждебно, и он, даже не думая об этом, машинально переключает предохранитель винтовки в положение «беглый огонь». А дальше пальцы сами находят кобуру, а в ней — округлый корпус оптического прицела, но пока рука тянет оптику из кобуры, мозг уполномоченного работает почти на пределе возможностей.

«Человек? Там человек?? Выстрелить может? Нужно залечь! — Горохов сползает на землю, за рюкзак, прекрасно понимая, что от пули большого калибра он не спасёт. — Миша спит! Мишу нужно разбудить! До того места двести метров… Двести двадцать, наверное. Как?! Как они подобрались так близко?».

Андрей Николаевич прикладывает оптику к глазу… И поначалу думает, что смотрит не туда. Он не сразу находит то, что казалось ему опасным. Уполномоченный протирает оптику — запылилась. И лишь через пять или семь секунд он видит то, что ему бросалось в глаза. За кактусом с двумя разросшимися «стеблями» притаился… притаился кто-то, едва различимый на фоне серо-зелёных растений и светлого грунта. Горохов не мог точно разглядеть его очертаний за кактусами, даже в оптику, он бы и не заметил его, если бы тот не пошевелился. Уполномоченный не отрывал глаза от оптики, постепенно приходя к выводу, что человек уже выдал бы себя. Стоять неподвижно на солнцепёке… Почти не шевелиться…

«Это не человек… Скорее всего… А значит, не выстрелит!».

Но теперь этот вывод почему-то его уже не радовал.

«Ну а кто это тогда? Ну точно не варан».

Вараны очень хорошо умели таиться, отлично выбирали позицию для быстрой и короткой атаки, для одного укуса. Могли лежать часами на самом солнцепёке и бегать по самому горячему песку, но подняться на задние лапы и повиснуть на кактусе…

«Зурган… Шестиногий… Как говорил Шубу-Ухай: здесь его земля! Разбудить его, что ли… А то проспит всё намечающееся веселье».

Впрочем, уполномоченный был спокоен. Он почти видел это существо, и оружие было с ним, а значит, причин для волнений не было. Вот только Мишу он будить всё-таки не хотел, из винтовки стрелять тоже, и поэтому на всякий случай, не отрывая оптики от глаза, потянул из кобуры револьвер.

И тут прямо над ним что-то зашевелилось… И над его головой послышался шорох скатывающихся по скале мелких камней, а один из камешков даже ударил его по плечу, ещё один, уже не такой безобидный, упал прямо на рюкзак Миши, и тут же, после двух звонких ударов об скалу рядом, в полутора метрах от него в грунт, подняв немного пыли, глухо упал большой, килограммов на десять, камень с острыми углами и краями.

Миша! Как бы следующий кусок скалы не упал на него!

Горохов быстро поднимается и на пару шагов отскакивает от скалы, поднимает голову одновременно с оружием и сразу, едва различив над скалой что-то не похожее на естественный скальный рисунок выступ, нажимает на спусковой крючок…

Та-та… Та-та… Та-та…

Одна из пуль, цепляя скалу, рикошетит, выбивая из неё крошку, остальные уходят в небо, а неестественный, какой-то корявый, что ли, «выступ» над скалой исчезает. Скрывается за верхним краем камня.

— Чего?! — Миша уже проснулся, лицо у него растерянное, в руках ружьё, курки взводит. Оглядывается. — Что?!

Всё-таки Горохову показалось, что одной из пуль он зацепил то «корявое», что висело над их головами. И он ничего не говорит проводнику, а сразу оборачивается к поляне кактусов, вскидывает винтовку, плотно прижимает приклад к плечу и, замирая перед каждой короткой очередью, начинает стрелять, стараясь не щурить глаз…

Та-та-та… Та-та… Та-та… Та-та-та…

Двести метров — слишком большая дистанция для прицельного огня без оптики, но он отлично помнит и, кажется, видит большой раздвоенный кактус, за которым пряталось нечто непонятное…

Та-та…

Он крепко держит винтовку, не давая стволу сильно задираться. И, в общем, пули должны ложиться правильно… Должны… И он различает, как нечто светлое, крупное, если не сказать большое, кидается от двойного кактуса вниз, в сторону. Конечно, Горохову не разглядеть существа с такой дистанции и тем более не рассчитать упреждение, но он выпускает последние пули ему наперерез…

Та-та…

Всё, последние гильзы вылетели. Магазин пуст, от ствола и коробки идёт едва заметный в жарком мареве белый дымок.

— Андрей! Чего ты палил? — кричит ему Миша. — В кого?

— Миша, — Горохов меняет магазин, а сам отходит от скалы ещё дальше и запрокидывает голову вверх. — Отойди оттуда, — но на скале он уже не видит ничего необычного. Тёмный, раскалённый солнцем камень — и всё. И тогда уполномоченный говорит, указывая охотнику направление рукой:

— Переноси рюкзаки вон туда, под тот выступ.

На скале действительно был выступ, который навесом прикрывал подножие. Там солнце было ближе, тени меньше, а значит, и температура под выступом была выше, но зато сверху никто им на головы десятикилограммовый кусок скалы скинуть не мог.

— А ты что? — спрашивал охотник, тем не менее выполняя распоряжения уполномоченного и перетаскивая рюкзаки под скальный карниз.

— Пойду взгляну… — отвечает Андрей Николаевич, дёргает затвор, оглядывается по сторонам и через несколько секунд начинает спускаться к кактусовой поляне.

Шубу-Ухай, перетащив рюкзаки, идёт следом, держа ружьё наготове.

— Андрей! Так в кого стрелял?

— Да в этих твоих… В зурганов, наверное… Я их не рассмотрел… — отвечает Горохов.

— А их, что, много было? — в голосе Миши снова слышится что-то похожее на страх. Ну, может, и не на страх, но опасение в голосе проводника заметно.

— Двое, — бросает уполномоченный. — Один отвлекал меня, прятался вон там, в кактусах, старался быть незаметным, а другой залез на скалу и скинул на нас камень.

— Я же говорил тебе! — непонятно почему оживился охотник. — Зурган, он умный.

«Как будто я с ним спорил по этому поводу!».

Они стали подходить к полянке. Горохов видел разбитые пулями стебли и, подходя ближе к тому месту, где прятался шестиногий, Андрей Николаевич отмечал с удовлетворением профессионала, что стрелял он неплохо, пули укладывал весьма кучно, большой кактус был сломан одной из них.

Ещё не дойдя до того места, где пряталось существо, уполномоченный увидал первые отпечатки его лап, или ног, или что там у этого шестинога. Грунт под кактусами давно высох от дождей, был сухой, но даже в этом грунте зурган оставлял округлые следы.

Горохов остановился у двух хорошо видимых следов, они были чёткими, хотя и не такими глубокими, какие он видел во влажном грунте низины. Андрей Николаевич ещё раз огляделся вокруг, а когда Шубу-Ухай подошёл поближе, он указал на ямки и спросил у проводника:

— Это следы шестинога?

Тот, даже и не взглянув на следы толком, кивнул:

— Ага.

И пошёл по поляне дальше, аккуратно пробираясь среди колючих стволов. Он шёл, не отрывая глаз от земли, и, пройдя по следам, потом вернулся к двойному кактусу, стал осматриваться там. Побродив вокруг него, вдруг присел, посидел так несколько секунд, обернулся к Горохову и сказал:

— А ты его задел!

Горохов, не говоря ни слова, подошёл к нему и присел рядом; и сразу увидал на серо-зелёном сочном стволе кактуса, между страшных игл, три небольших круглых пятнышка тёмно-коричневого цвета и одно, самое большое, продолговатое, это была потёкшая капля.

— Вот тут он был, — указал Миша на следы, чуть развернувшись, — бежал, и тут его задело. На кактус брызги прилетели.

Скорее всего, так всё и было, и уполномоченный только кивнул в ответ. А Шубу-Ухай встал в полный рост и взглянул на ту скалу, под которой они прятались, потом поглядел на Горохова.

— Ты оттуда стрелял? — в голосе охотника слышалось удивление. «Что, правда оттуда?».

— Ну а ты что не видел, что ли? — сухо отвечал уполномоченный.

— Двести метров! — с уважением произнёс охотник.

— Двести двадцать, — поправил его Андрей Николаевич.

— Винтовка — хорошая вещь, — констатировал Шубу-Ухай.

— Хорошая, жаль только, что оптику к ней не взял.

— А твой «Кольцов»? Чего не стрелял? — интересуется Миша.

— Не успел достать.

— Ладно, — заканчивал разговор проводник. — Будем думать, что ты его хорошо задел, что сразу за нами они не пойдут. А мы пока подальше отсюда уйдём.

Но Горохов так не думал.

— Нет, Миша, мы по жаре не пойдём, отдыхать будем, часов до шести или до семи. Пойдём по холодку.

И так как Шубу-Ухай глядел на него с недоумением или даже с непониманием, он спросил у него:

— Миша, а этот шестиног ночью хорошо видит?

— Не знаю, — признался охотник.

— А я знаю, что мы с тобой ночью видим не очень… Прошлой ночью мы оба в том убедились… Пока луна не взошла, мы еле шли, едва ноги передвигали, упасть на каждом шагу боялись. И мы ещё были свежими, а этой ночью будем ещё и вымотанными. Он по темноте подойдёт к нам близко, залезет на скалу над нами, камень скинет или спрыгнет, мы отбиться не успеем.

— Хочешь тут остаться? Спать лечь? — всё ещё не верил в предложение уполномоченного охотник.

— Да, до семи часов будем отдыхать и есть, а как жара уйдёт, так и пойдём. Воды выпьем побольше и пойдём. Заодно и рюкзаки будут полегче.

— Отчаянный ты человек, Андрей, — говорит Шубу-Ухай, покачивая головой, и Горохов было уже думал, что это похвала, но тут Миша добавил: — Пропаду я тут с тобой, наверное.

⠀⠀