Биркер не смог отправиться с нами – и это меня раздосадовало. Я надеялась обсудить с ним грядущее заседание Совета за время бесконечной дороги через лес Владетелей.
Группа молодых учёных Химмельборгского университета изобрела новый способ использования тейна в препарировании снитиров – потенциально революционный, он мог увеличить срок службы препаратов в два, а может, и в три раза. Это позволило бы существенно сократить объём охоты, даже несмотря на нужды экспорта. В этом случае будущие поколения – уже совсем скоро – смогут не только становиться препараторами исключительно добровольно, но и готовиться к этому дольше, а служить, наоборот, меньше. За последние годы срок службы удалось сократить до трёх лет, но ни я, ни препараторы не желали на этом останавливаться.
Конечно, не стоило сбрасывать со счетов тех, кто не пожелает уходить в отставку, но, как справедливо заметил Биркер, свобода выбора работает в обе стороны, и люди имеют право распоряжаться своей жизнью и рискованно, и неосторожно.
Многие возлагали на исследования большие надежды – но до настоящих результатов было, увы, далеко. Требовались деньги, много денег – а динны, которых я хотела бы привлечь к этому проекту, куда больше любили получать, чем отдавать. Поддержка Биркера повысила бы шансы – мои, энтузиастов из университета, препараторов Кьертании…
Если бы Биркер поехал с нами, как планировалось, я бы наверняка сумела убедить его. Хоть какая-то польза. Предстоящая охота меня совсем не радовала.
Однако отступать было поздно – охота была обещана на день рождения Мёлль, и Ласси, увлёкшаяся в последнее время убийствами лис и оленей в промежутках между убийствами снитиров, ждала её тоже.
Я бы лучше осталась в Химмельгардте в компании Ады и Томмали или отправилась в Гнездо – Олке, как-то резко и неожиданно сдавший за последние несколько лет, давно хотел поделиться со мной своими мыслями об очередных преобразованиях «пятого круга».
От этой последней встречи я уклонялась слишком давно…
Но от долга – если это и в самом деле твой долг – невозможно уклоняться до бесконечности.
Я заглянула к мужу перед тем, как выезжать. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, у окна, выходящего в дворцовый парк, и слабо, но довольно улыбнулся, завидев меня.
– Пресветлая жена. Хоть ты зашла навестить меня – как трогательно.
– Всегда пожалуйста. Ты ждал кого-то другого?
– Увидеть Дора и Мёлль было бы неплохо.
Он не упомянул Эда – и всё же я мягко качнула головой:
– Всё наладится… они никогда не злятся на тебя слишком долго, ты же знаешь.
– Твоими стараниями, моя добрая жена, только твоими стараниями. – Его голос сочился обычной иронией, но в последние годы в нём появилось и что-то ещё – что-то, чего я не замечала прежде.
Может, не хотела замечать.
У Биркера давно не случалось серьёзных приступов, но этот – судя по обилию книг с истерзанными карандашом страницами и фигурами для тавлов, разбросанными по столу, – был действительно силён.
– Как ты себя чувствуешь?
– Недостаточно плохо, чтобы дать тебе надежду на верхний трон. Но недостаточно хорошо, чтобы ехать.
– Они не будут злиться, – повторила я, но Биркер досадливо махнул здоровой рукой.
– Разумеется. Тебе стоит поспешить – вам лучше успеть в летний дворец до начала приёма.
– Верно. Но я думала, что мы с тобой могли бы…
– И зря. Мы не будем говорить о заседании. – Он улыбнулся, поймав мой взгляд. – Я знаю, что тебе не терпится, но потерпеть придётся. Мои боли слишком сильны, лекарства не помогают. Буду, по крайней мере, утешаться тем, что там, на празднике, моя пресветлая жена постоянно думает обо мне. На чьей стороне я выступлю на Совете? Кто знает?.. Не правда ли, увлекательно?
– Смотрю, эта игра никогда тебе не надоест.
– Ошибаешься, Сорта, – отозвался он тихо. – Она давно мне наскучила.
Я коснулась его плеча – осторожно, чтобы не причинить боли:
– Поправляйся.
Лес не поспевал за нашей автомеханикой – тёмные ели за окном сливались в смазанное пятно, и редко-редко проницали его слепящие глаза проблески солнца.
– Я думала, мы поедем в карете, – сказала Мёлль, чей одиннадцатый день рождения мы отправлялись праздновать, и её старший брат, Адоркер, закатил глаза.
– Кажется, даже если бы мы поехали на парителе, Мёлли бы нашла, чем быть недовольной. – Насмешка не была злой, и смотрел он на сестру ласково. Но эта нежность мигом ушла из его глаз, когда он перевёл взгляд на заговорившего брата.
Эддрикер сидел напротив меня, гладя своего старого пса охотничьей породы – почти сразу, как научился связно говорить, мой сын выпросил его себе, и с тех пор они были неразлучны.
Пёс колотил хвостом по полу каждый раз, как Эд касался его, – но на Адоркера, сидевшего рядом, косился с подозрением.
Впрочем, он не любил никого, кроме хозяина, за которого, как и положено псам, отдал бы жизнь.
– Как себя чувствует отец, мама?
Каждый раз, когда он произносил это «отец» – даже через годы, спустя столько лет, – я внутренне вздрагивала.
– Ему лучше.
– Хорошо. Я хотел зайти к нему вчера, но меня не пустили.
«Вот как».
– Ты же знаешь, Эддрик, когда отцу нехорошо, он никого не принимает. Но, я уверена, ему передали, что ты заходил, и он был рад. – Я перевела взгляд на двоих других, в надежде на то, что они прочтут в нём упрёк, но Мёлль, потеряв интерес к разговору, уже тихо мурлыкала себе под нос мотивчик из пьесы, в которой недавно с большим успехом сыграла главную роль Ада, а Дорри всё ещё смотрел на брата.
– А ты примерный сын, да, Эд?
Тот закатил глаза:
– Умолкни.
– Не говори так с братом.
Эддрикер вздрогнул, и его плечи поникли. Пёс у его ног заворчал, заслуженно укоряя меня.
Я ничего не могла поделать с тем, что любила его – сына Эрика Строма – больше других своих детей, и, наверное, прикладывала слишком много усилий, чтобы доказать всем – особенно себе – обратное.
– Жалко, в автомеханике всего четыре места, – заметил Дорри после недолгого молчания. – Ласси могла бы поехать с нами, вместо того чтобы плестись с охранителями. Я хотел её про Стужу расспросить.
– Ты можешь расспросить меня, – предложила я без особого энтузиазма, и мой сероглазый сын поморщился.
– Ты никогда ничего толком не рассказываешь. А вот тётя подробностей не жалеет.
– Это точно, – заметила Мёлли, прерывая своё мурлыканье. – Когда вы с ней болтали в прошлый раз, думала, меня стошнит. Вести такие разговоры в автомеханике, где и так укачивает? Ну уж нет, большое спасибо.
– Тому, кто собирается однажды войти в Стужу, стоит готовиться всерьёз при каждом удобном случае, – заявил Адоркер, и слова, прозвучавшие бы пустой бравадой в устах другого мальчика, коснулись моих ушей холодом.
Когда-то и я сама говорила что-то подобное.
– Мы это обсуждали, Дор. Отец этого не одобрит. Ты знаешь, в будущем он прочит тебя на своё место. И в любом случае рано об этом…
– Отец одобрит, мама! – Это восклицание, наполненное совсем детской горячностью, успокоило меня. Он всё ещё ребёнок, а значит, его судьба – в моей власти. Я могу направить его по сотне дорог, ни одна из которых не закончится там, где нет ничего, кроме холода.
– Совсем скоро любой сможет пойти служить, если захочет. И Стужа стала безопаснее, чем сто лет тому назад – ну, когда ты сама служила, разве нет?
– Мне тридцать пять, – напомнила я, прекрасно понимая, что для него, должно быть, это и звучит как сто – или что-то в этом роде.
Справедливости ради, я и сама иногда ощущала себя именно так – древней старухой.
Дорри только рукой махнул:
– Не всё ли равно? Все только и говорят о том, насколько Стужа стала безопаснее после твоего подвига. Разве это не так?
Я кивнула.
– Ну вот, – улыбнулся он, ободрённый. – К тому же отец сам всегда говорит: люди должны видеть, что владетели готовы разделить их судьбу, или однажды найдётся, кому прийти нам на смену. И раз уж Эддрикер у нас – говорящий со Стужей, а значит, точно будет всю жизнь отсиживаться в тепле…
Я увидела, как побелела щека Эда, обращённая ко мне, и нахмурилась.
– Хватит, Адоркер. На этом закончим. Давайте говорить о чём-то приятном. В конце концов, у вашей сестры день рождения.
Мёлли улыбнулась – и, как кошка, потёрлась пушистой макушкой о моё плечо.
– До чего милой ты бываешь, мама, когда сердишься. – Она говорила точь-в-точь как Биркер, и это мне совсем не понравилось. – Смотрите, за окном Стужу видно!
Эддрикер поднял шторку на своём окне, взглянул – а потом отвернулся, и серьёзный, устремлённый туда, куда мне никогда не было полного хода, взгляд Эрика Строма встретился с моим. Я вздрогнула.
Нежное молочное сияние осветило нутро автомеханики, и мои дети замолчали, думая каждый о своём.
Дорога здесь круто забирала вправо, и я видела Стужу так близко, как будто могла прикоснуться к ней. Белое сияние, и тени в глубине, и далёкое мерцание, которое я не забуду до самой смерти.
Уголок глаза дёрнуло – этого не случалось несколько лет, – и я моргнула – один раз, другой, пока не выступили слёзы.
Давным-давно ты просил меня не ходить больше в Стужу – я сделала так, как ты хотел.
Я родила нашего сына и ещё детей – и знаю, ты желал бы мне этого. Ты хотел, чтобы я жила… Вот я и живу – и делаю что могу ради мира более справедливого, чем наш, ушедший.
Жертвуя собой, ты не знал, какой именно станет Кьертания. Многое в ней стало лучше – но осталось и немало дурного. Появилось и новое – то, которое невозможно было вообразить, – меняя облик Стужи навеки.
Это как бесконечная серия партий в тавлы. Можно выиграть один раз – но рано или поздно знакомый зуд снова охватит противников. Невозможно установить справедливый мир раз и навсегда. За него приходится бороться – каждый день, снова и снова.
Одобрил бы ты мои способы борьбы? Уступки, на которые приходится идти? Все принятые и непринятые решения?
Бóльшую часть своей слишком недолгой жизни ты ненавидел Химмельнов и мечтал об их крахе. Одобрил бы ты то, что я сделала ради твоего сына, ради того, чтобы влиять на мир, в котором твоя жертва не должна была, не смела оказаться напрасной?
Теперь не узнать.
Я помню твоё лицо так, словно вижу его каждый день, помню звук твоего дыхания и твои мысли, летящие сквозь мои. Иногда мне снится, что я снова в Сердце Стужи и успеваю сделать что-то – каждый раз что-то новое, чего я одинаково мучительно не могу вспомнить по пробуждении, – чтобы тебя спасти.
Иногда мне кажется, что моя глазница теплеет, но, сколько Томмали или Биркер – с совершенно разными нотками в голосе – ни советовали не мучить себя, радужка орма остаётся тем единственным от Стужи во мне, от чего я так и не смогла отказаться.
Быть может, ты бы сумел найти другое решение. Быть может, я могла постараться получше, чтобы пройти по твоим путям.
«Эрик».
Тишина.
Я так глубоко погрузилась в неё, что не сразу услышала голос Мёлль.
– Мама? Эддрикер говорит с ней. Нам что-то сделать?
Это редко случалось вот так, средь бела дня. Я обернулась и увидела нашего с Эриком сына – голова запрокинута, глаза закатились так, что видны белки, на шее бьётся жилка, кулаки сжаты.
Пёс у ног Эда заскулил, прижимаясь к его ногам.
– Ничего не нужно, Мёлли. Ты ведь знаешь, что…
А потом тело Эддрика расслабилось. Он моргнул – взгляд его обрёл прежнюю осмысленность, но теперь в нём появилось что-то новое.
Недоверие. Почти испуг.
Он смотрел прямо на меня. Почему-то мне стало страшно.
– Что такое, милый мой? – Обычно так я позволяла себе называть сына только тогда, когда его брата и сестры не было рядом. – Что-то случилось?
– Она забрала всё, что ей было нужно, – тихо сказал он. – Говорит, что отныне понимает. И что теперь готова его вернуть. Что всё это значит, мама?
Глазницу дёрнуло болью, и мои руки взлетели к лицу, как будто кто-то рванул их за невидимые верёвочки.
По лицу разлилось тепло.
– Ты в порядке, мама? – спросила Мёлль, и в кои-то веки в её голосе не было ни кокетства, ни лукавства.
Голова раскалывалась от прилива боли, но дочь беспокоилась за меня – и, собравшись с силами, я улыбнулась:
– Всё хорошо. Не беспокойтесь. Это просто…
Новый прилив – я тихо застонала, и потемнело в глазах. К лучшему: мне не хотелось видеть страх на лицах детей.
Автомеханика остановилась. Несколько минут – и нас нагонят охранители и Ласси. Нужно было спешить.
Вслепую я нашарила ручку двери, распахнула настежь. Хрипло залаял пёс.
– Мама!
Я выпрыгнула из автомеханики. Под ногами чавкнуло – я приземлилась как раз в лужу грязи, но сейчас ни подвернувшаяся лодыжка, ни испачканный подол меня не заботили.
– Мам…
– Подождите здесь. Мне надо… надо…
«Эрик».
Тепло расходилось от глазницы кругами, заливало лицо, а вслед за ним и всё тело.
Больше не слушая их криков за своей спиной, стряхнув чью-то руку с плеча, я пошла, а потом, спотыкаясь, побежала.
– Не ходите за мной! Я вернусь через минуту.
Шаги за моей спиной стихли. Дети привыкли повиноваться – и теперь я слышала, как две пары ног нерешительно перетаптываются на месте.
Сын Эрика Строма стоял неподвижно.
Скорее, скорее.
Мне удалось открыть глаза, но всё перед ними плыло – молочное сияние Стужи, чёрная грязь под ногами, серое небо над головой, бурые стволы деревьев, окружившие меня после того, как я сошла с дороги.
Я бежала туда, где отсветы Стужи становились всё ярче. Юбка цеплялась за ветки, ноги вязли в грязи, и каждый раз, спотыкаясь об очередной камень или перебираясь через мягкое от мха бревно, я думала: не сон.
Лицо будто горело, и на бегу я прижала ладонь к щеке. Ладонь показалась мне ледяной.
Серебряная птичка на цепочке выпала из-за ворота и билась теперь о мою грудь, словно живая. Я вспомнила вдруг навечно заточённого в клетку Арки элемера, певшего в день моего Шествия, предрекавшего мне…
Должно быть, в глубине души я знала всегда, с самого начала, с того дня, как в пламени исчезло навеки Сердце Стужи.
Знала – но не прислушивалась к этому тайному знанию.
Скорее!
Я вылетела на открытое место перед Стужей – поляну, на которой не росла трава, только тут и там виднелись горки прошлогодних листьев, принесённых сюда ветром. Всё здесь казалось призрачным, белёсым из-за её света, нереальным, как во сне… На миг моё сердце затрепетало при мысли об этом, а потом я увидела его.
Сперва только тёмное пятно на поверхности Стужи, но оно становилось всё более зримым, приближаясь.
Он шёл мне навстречу, одетый в струд – тот же самый струд, в котором вышел в Стужу пятнадцать лет назад. Как это было возможно?
Человек, которому даруют такой сон, не задаёт лишних вопросов.
Эрик Стром не изменился – даже чёрные волосы с проседью были такими же; не поредели, не отросли. Не прибавилось новых морщин на лице, и походка была прежней – насторожённой, но лёгкой походкой ястреба.
Прошедшие годы не оставили на нём следа. Теперь это он был моложе меня, и промелькнула глупая, недостойная этого мига мысль: для меня-то время не стояло на месте.
Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга в молчании. Я смотрела ему в глаза. В них ледяной стеной стояла Стужа, но за ней, в тёмной глубине, теплилось что-то ещё. Он стоял, насторожённо глядя на меня, словно не узнавая.
Словно пытаясь вспомнить, каково это: видеть другого человека.
«Эрик».
Он нахмурился, поднял руку к лицу, чтобы потереть уголок глаза, – знакомый жест, при виде которого я задрожала.
«Я помню тебя. Ты – Иде Хальсон. Та девочка из Ильмора».
Мои губы дрогнули, сердце окоченело. На мгновение мне захотелось убежать – панически, стремительно.
Ещё можно было поступить именно так. Ещё можно было сделать вид, что этой встречи никогда не было.
Я сделала шаг вперёд – маленький, неотменимый шаг.
«Эрик… Милый мой…»
И вдруг он вздрогнул, а взгляд его ожил – быстро, легко, неоспоримо. Так падают на снег первые рассветные лучи даже после самой долгой ночи.
«Иде. Иде… Что произошло? Ты в порядке?»
Он шагнул мне навстречу, но оступился. Он был ещё слишком слаб.
Где-то там, на дороге, возбуждённо переговаривались мои дети, охранители и сестра. Где-то первые из них вступали в лес – и я знала, чувствовала так же твёрдо, как если бы и нас соединяла нерасторжимая связь, что среди них будет Эддрикер.
Что именно он первым увидит Эрика Строма, ставшего в Кьертании легендой.
Они увидят друг друга – а вслед за тем явятся сюда другие мои дети, а за ними последуют все призраки прожитых лет, все принятые и непринятые решения, всё то, чем я стала и чем ещё должна была стать.
Но до этого ещё оставалось время – очень много времени для тех, кто так долго был в разлуке. Очень много времени – чтобы окончательно убедиться, что это не сон.
Эрик шагнул мне навстречу, и я побежала к нему.
Лес за моей спиной молчал, когда я упала в объятия живого, тёплого человека, прошедшего через нечто недоступное моему пониманию, – но совершенно точно не призрака, не дьявола, явившегося, чтобы меня помучить.
Я обнимала его, человека, которого не переставала любить, и чувствовала, как снова открывается связь между нами, как обретают друг друга наши мысли.
«Иде…»
Стужа над нами мягко дохнула холодом. Будто прощалась.
В лесу, пока далеко от нас, глухо залаяла собака.
КОНЕЦ