Я вышла в Стужу в последний раз – она сама сказала мне об этом.
В моих выходах больше не было необходимости. Она подтвердила то, о чём я догадывалась: прежде чем заговорить однажды с моим сыном, Стужа будет – пусть даже тихо и неясно – говорить со мной, пользуясь связью, натянутой между нами. Чем старше будет становиться первый по-настоящему говорящий со Стужей, тем слабее будет становиться эта связь, отмирая за ненужностью. Но до тех пор я буду соединительной тканью между двумя мирами вместо него.
«Что будет, если я погибну?»
Стужа дохнула на меня холодом – затряслись звёзды над головой, и я поняла: она смеётся.
Ты не погибнешь, сказала она, до тех пор пока нужна ты не погибнешь. Не сомневайся в этом. Но даже если бы и погибла останется он. Если бы и погибли вы оба родятся другие как он. Те которые будут слышать. Не волнуйся об этом. Годы пройдут быстро.
Я вдруг почувствовала: Стужа гордится тем, что стала лучше понимать движения людской души. После её успокаивающих слов о чём ещё я могла бы тревожиться?
Кьертанию ждали почти два десятилетия до момента, как достигнет нужного возраста первое поколение, родившееся после Сердца. Тогда препараторы впервые войдут в Стужу не по принуждению, а по свободному выбору – и, будто далёкие друг от друга, но незримо связанные между собой огни, по всей Кьертании засияют во мраке беззвучия разумы, способные слушать и говорить. Впервые за долгие века Стужа станет не врагом, но союзником.
Годы ожидания – но для Стужи они пролетят как один миг, и ей всё ещё не дано было понять наше нетерпение.
Ты сделала хорошо моё дитя. Не сомневайся в этом.
Я не ответила. Мне не с кем было поговорить обо всём, что я сделала. А даже если бы кто-то и в самом деле мог бы сказать те слова утешения и одобрения, которых я так жаждала, я бы всё равно не поверила им. Был всего один человек, которому я бы поверила, но этого человека не было больше на свете.
И теперь мне предстояло много работы – чтобы поверить самой себе. Больше мне снова не на кого было опереться.
«Он сможет окрепнуть без тебя?»
Звёзды мигнули.
Не бойся, сказала она мне. Твоё тело сильнее чем думаешь. Больше не будет нужды звать тебя сюда. Эрик Стром сделал меня и нашу связь сильнее. Я смогу говорить а ты слушать.
Звёзды замерли – и замерло всё вокруг, будто давая мне возможность хорошенько рассмотреть себя на прощание.
Пошёл снег – плавно, медленно чёрное небо рождало снежинки, покрывающие цепочку ревкиных следов у моих ног. Белые хребты холмов и далёких гор окрасились лиловым сиянием. Тихо, нежно зазвенели острия ледяных игл, покачивавшихся от ветра. Где-то запел элемер – в кои-то веки даже пение падальщика показалось мне прекрасным. Где-то мелькнула неясная тень, пробежала по снегу и быстро исчезла. Васка, не решившаяся нарушить моё уединение? Осторожный хаар? Где-то вдалеке взлетел прямо к небу фонтан мелких смертоносных льдинок – отсюда, с безопасного расстояния, они были только красивыми. Вал быстро шёл куда-то по направлению к горам с целеустремлённостью, для меня непостижимой. Где-то распускались, появляясь из ничего, ледяные цветы с трепещущими лепестками – порождения Стужи, которые она хотела до поры до времени скрыть от людей.
Стужа хотела созидать новое. Я знала: узреть это новое, пусть в неясном видении, как будто рождённом играми лиловых всполохов у горизонта, – великая честь.
Где-то…
«Эрик».
Наверное, легче было бы, останься мне тело, которое я могла бы оплакать.
Наверное.
Я попыталась заплакать – и не смогла. Может быть, потому, что я знала: она слушает.
Стужа сказала, что это мой последний выход. Вернувшись в Химмельборг, я больше не буду охотницей. И дело не в том, как долго кропари решат из предосторожности поддерживать меня малыми дозами эликсиров, прежде чем подвергнуть полной реабилитации.
Охотник, не выходящий в Стужу, – не охотник.
Если не препаратор – кто я тогда? Пока я не знала.
Зато было кое-что другое, что знала – знала наверняка – и о чём думала тогда, глядя в её звёздные глаза.
Стужа ошибалась. Этот выход – не последний. Однажды я вернусь к ней. Это будет нескоро. Должно быть, тогда волосы мои станут белыми, как её снега, а спина согнётся.
Тогда, сделав всё, на что хватит сил, я снова приду сюда – чтобы в чёрной вышине, там, где играют с песнями ледяного ветра души ушедших, снова встретить моего ястреба, Эрика Строма.
До церемонии оставалось меньше двух часов, когда я решила выйти в дворцовый парк, где самый воздух, казалось, был пронизан низким неумолкающим гулом.
Сегодня здесь собрались динны, достаточно знатные, купцы, достаточно богатые, и служители, достаточно высоко стоявшие в иерархии храмовников после того, как Харстед – я не сомневалась, что Биркер приложил к этому руку, – так и не вернулся из Вуан-Фо. Парк пестрел разноцветными парадными одеждами, и тут и там мелькали вкрапления чёрного, белого, серого и коричневого. По высочайшему распоряжению на празднество пригласили как никогда много препараторов – здесь были даже рекруты из числа наилучшим образом показавших себя за время тренировок и учёбы.
Попадались у столов с богатым угощением и пуншем и личности, присутствие которых в Химмельгардте прежде невозможно было представить. Динны, одетые по последнему слову моды, поглядывали на излишне вычурные наряды очевидных выходцев из простонародья с пренебрежением. Потребуется нечто много большее, чем один такой праздник, чтобы однажды разрозненные группки гостей, косящихся друг на друга с подозрением и неодобрением, стали единым целым.
Служанки и Ада пытались убедить меня никуда не ходить.
– Столько времени ушло на причёску, госпожа…
– Если не поддерживать подол, то…
Я могла лишь посочувствовать их усилиям. Несколько часов ушло на то, чтобы соорудить из моих чёрных кос высокую причёску, перевитую серебристыми нитями. Я отказалась от традиционного для Химмельнов синего цвета, и никто не посмел спорить со мной. Каждый в Кьертании знает, сколь велика связь между охотником и его ястребом, а я совсем недавно лишилась своего.
Так что на серебристые нити нанизаны были тускло поблёскивающие чёрные бусы и чёрным, но расшитым серебром было моё платье.
Над ним, беспрестанно сменяя друг друга, трудились лучшие химмельборгские мастерицы, и даже я не могла не оценить их стараний. На чёрном бархате была вышита Стужа. Бежали друг за другом легконогие эвеньи и хищные вурры, парили над ними в хороводе элемеры и ормы, на самом деле никогда не сумевшие бы взлететь так высоко, а у выреза платья сияли мелкими речными жемчужинами бесчисленные звёзды.
Меня отпустили, только когда я согласилась оставить в комнатах длинный полупрозрачный шлейф – и надеть его лишь перед тем, как отправиться в храм вместе с будущим супругом.
– Пойти с тобой, сестричка? – спросила Ада.
С тех самых пор, как я рассказала ей и Ласси о гибели Эрика и о том, что уже совсем скоро случится со мной, она от меня не отходила. Я знала, что обычно она была бы полностью погружена в радость от собственного наряда – белый мех и нежно-серый бархат с лёгким голубым отливом, кость и серебро пуговиц и застёжек. Но сейчас то, что я чувствовала, было для неё важней. Впервые я вдруг осознала, что моя сестра очень выросла, стала почти совсем взрослой.
Ласси, взорвавшаяся в ответ на новость о помолвке внезапной вспышкой ярости, напротив, сидела в углу покоев, где всех нас готовили к церемонии, тихая и вялая, одинаково равнодушная к роскоши и суете.
– Как ты можешь делать это? Когда ты уже остановишься и подумаешь о чём-то, кроме…
Ада не дала ей закончить:
– Оставь её в покое, ясно? Сорта делает что считает нужным. Ей и так нелегко, стыдись! Она всегда делала всё для нас, всегда. И сейчас мы должны её поддержать.
О чём-то кроме.
После гневной отповеди Ады Ласси замкнулась в себе, и я так и не узнала, в чём именно она хотела, но не успела меня упрекнуть.
Парк притих, когда я вышла к гостям – пронзительное чёрное пятно, вырезанное на пёстром фоне. Так я привлекала гораздо больше внимания, чем если бы облачилась в синее и голубое.
Думаю, я держалась хорошо – с учётом всех обстоятельств.
Кивком отвечала на поклоны, не улыбалась никому, но старалась быть приветливой с теми, кто решался завести со мной разговор.
На одной из площадок – когда-то давно, на моём первом балу, здесь располагалась выставка картин Горре – я увидела небольшую группу препараторов, среди которых были госпожа Анна и Олке. Прежде этих двоих сложно было представить рядом, но сейчас они тихо беседовали друг с другом. Он – даже теперь не изменивший потёртому коричневому пальто. Она – в одеждах таких роскошных, что это казалось почти неприличным.
Здесь были и Томмали, и Ивгрид, и даже Маркус – множество знакомых лиц.
На мгновение они смолкли, но потом приветствовали меня как ни в чём не бывало, и за это я благодарна им до сих пор.
– Можно вас на минуту?
Госпожа Анна с улыбкой кивнула, и мы с ней отошли к круглому столику с ножками, подрагивавшими под весом огромной серебряной чаши с пуншем.
– Ты отлично держишься, Сорта, – мурлыкнула она, наполняя чашу. – Лучшего и желать нельзя. О чём ты хотела поговорить? Полагаю, о том, что немного зла на меня, не так ли? По правде сказать, я очень надеюсь, что только немного. Мне хотелось бы, чтобы мы остались друзьями… но решать только тебе, пресветлая владетельница.
– Не о чем говорить, госпожа, – отозвалась я, касаясь одной из чаш. – Разумеется, мы с вами останемся друзьями. Мой ястреб высоко ценил вас. А я всегда уважала его мнение. Кроме того… Я ведь могу рассчитывать на вашу помощь? Впереди много работы. Каждый препаратор, который захочет в ней участвовать, будет на вес зелёного рога орма. Мой будущий муж жаждет сделать жизнь препараторов лучше… Но как бы он ни старался, он никогда не поймёт многих вещей, которые могут понять только те, кто прошёл через это. Многое можем понять только мы.
На лице Анны расплылась восхищённая улыбка, и, дождавшись окончания моей речи, она беззвучно похлопала мне – хлопки приглушали извечные бархатные перчатки до локтя.
– Я снова убеждаюсь: то, что ты стоишь сегодня здесь, не случайность, Сорта. Полагаю, ты сознаёшь, что это я позаботилась о том, чтобы многие из наших поверили в твою историю – и в прекрасное будущее, которое она обещает? Я буду заботиться о тебе и дальше. И о том, чтобы ты принесла много хорошего всем нам.
– Спасибо. – Я легонько стукнула по её полной чаше своей пустой и тихо добавила: – Я не держу зла, госпожа. Но я не забуду о том, что вы сделали.
– Само собой. Кем-кем, а дурочкой ты никогда не была. Наслаждайся праздником, Сорта. Ты права. Впереди очень много работы.
Она отошла в сторону, и я увидела за её спиной Олке. Левая рука убрана в карман, в правой – ополовиненная чаша с пуншем. Лысеющий, угловатый… Я отвела взгляд, чтобы не вызвать подозрений слишком пристальным вниманием. Стоило привыкать: отныне каждый мой жест мог таить угрозу. Для тех, кто рядом, – и для меня самой.
В целом это не слишком отличалось от выходов в Стужу – или от игры в тавлы. Я была слишком обессилена горем, чтобы ощутить настоящее возбуждение, но услышала отзвук давнего азарта, который чувствовала на первых балах и приёмах, где мне довелось побывать.
Продумывай каждый шаг. Ступай медленно, но решительно. Не дай никому усомниться: кто-кто, а ты знаешь, что делаешь.
И если не ты – то другой.
Хотелось бы мне однажды поговорить с Олке о том, что я увидела там, в Сердце Стужи? Я не была в этом так уж уверена. Знал ли он сам, как связаны наши нити? Догадывался?
Наверное, это никогда не имело большого значения. И прямо сейчас разговор не принёс бы ни мне, ни ему ни радости, ни облегчения.
Уже покинув круг препараторов и перейдя в одну из тенистых аллей, соединяющих между собой несколько танцевальных площадок, я обнаружила, что всё ещё держу в руке пустую чашу.
– Позволите, госпожа? – Обернувшись, я увидела перед собой Рамрика Ассели.
Он, кажется, немного похудел с нашей последней встречи, но парадный камзол в фамильных цветах дома Ассели сидел на нём как влитой. Конечно, глупо было предположить, что он стал бы носить вещи не по мерке, тем более на свадебном приёме в Химмельгардте.
– Спасибо. – Я отдала ему чашу, и он принялся беспокойно крутить её в толстых пальцах. На лбу у него выступил пот, щёки покраснели – но, подойдя чуть ближе, я не почувствовала запаха снисса или вина. – Вам нездоровится?
– О нет, нет, – пробормотал он, не глядя мне в глаза. – Я только хотел выразить своё почтение… подтвердить преданность… дружеское расположение… – Он осёкся.
Я вспомнила: горячие ладони, рисующие круги на моей спине, тяжёлое дыхание.
«Я ведь это по-дружески, Сорта».
– С вашим будущим супругом я пока почти незнаком, – продолжил он, – но надеюсь на продолжение прежних договорённостей… заключение новых… я всегда желал только служить Кьертании…
Это и в самом деле похоже на тавлы. Момент, когда в стройных контурах фигур вдруг проступает возможность для удачного хода.
– Я рада, что вы решили побеседовать со мной, Рамрик, – сказала я. – Между нами: вы ведь понимаете, что, не цени мой супруг меня и моё мнение, он никогда не предложил бы мне стать его женой? – Я намеренно опустила слово «будущий»; в конце концов, не так много времени отделяло меня от момента, как я встану рядом с Биркером Химмельном под сводами главного храма Души.
– Конечно, конечно. – Рамрик покраснел ещё сильнее, и вдруг я ощутила холодную злость – куда бо́льшую, чем ожидала. Наверно, бо́льшую, чем он заслуживал.
Раз сейчас он страшился, что Биркеру станет что-то известно, значит, с самого начала прекрасно понимал, как на самом деле я отношусь к его ухаживаниям.
И всё же… тогда я по своей воле приехала в загородный особняк Ассели. Я хотела использовать Рамрика в своих целях, так же как он собирался использовать меня.
Так или иначе, сейчас он мог предложить мне много больше, чем простое сведение счётов.
«Заставь их всех сражаться за тебя – а потом оставь ни с чем». Воспоминание о голосе Эрика было таким ярким, что на миг перехватило дыхание.
– Хорошо, что мы с вами друзья, Рамрик, – произнесла я мягко. – Надеюсь, так оно и останется. Мне сейчас очень нужны друзья среди диннов. Уверена, и я могу оказаться им полезной.
– Разумеется, разумеется, пресветлая госпожа, – торопливо отозвался Рамрик. – В этом не может быть никаких сомнений. Я помню наши разговоры, все до одного. Кьертании повезло с человеком настолько мудрым и проницательным. Многие мои друзья уже жаждут познакомиться с вами ближе.
Я кивнула:
– И я буду рада знакомству. – Помедлив, я опять заговорила – и Рамрик, едва успокоившись, вновь напрягся. – Как поживает ваша супруга, динна Ассели? Она скоро должна вернуться из Вуан-Фо, не так ли?
Посольство – за исключением тех, кто пожелал или был принуждён остаться при бывшем владетеле, – должно было вернуться в Химмельборг со дня на день. Аделы не будет ни среди оставшихся, ни среди вернувшихся… При мысли об этом стало грустно – но у меня не было сил по-настоящему глубоко скорбеть ещё и по ней.
Рамрик снова густо покраснел:
– Она… судя по всему, она не вернётся, пресветлая. Я писал в Вуан-Фо, но её… как будто там и нет. Предполагаю, что она приняла решение… приняла решение…
– Мне жаль это слышать. По законам Кьертании брак может быть расторгнут, если один из супругов отсутствует дольше трёх лет без объяснений, – заметила я. – Но если будет необходимо, я могла бы посодействовать, чтобы этот срок был сокращён для вас.
На самом деле, я понятия не имела, могла бы или нет, однако пообещать Рамрику небольшую, но зато очень конкретную услугу прямо сейчас было не лишне.
Динн Ассели поклонился мне:
– Благодарю, благодарю вас, госпожа.
Значит, теперь будет так. Любая девчонка с окраины захлебнулась бы восторгом при одной только мысли об этом.
Не ответив Рамрику, я поспешила в сторону дворца – быстро, чтобы никто не мог разглядеть выражение моего лица.
Храм Души был набит битком – позднее я узнала, что места под крышей занимали с вечера и завидовали даже тем счастливчикам, которым удавалось закрепиться у самых дверей. Конечно, они не увидят саму церемонию, зато смогут вдоволь насмотреться на жениха и невесту, когда они будут входить в храм, – и мужа и жену, которые из него выйдут.
Высокий потолок, расписанный изображениями Души и Мира, пейзажами Стужи, ликами Снежной девы и её слуг, терялся вдалеке, как небо в непогоду. Огромный начищенный гонг сиял, как луна. Сквозь высокие окна лился свет, неверный, дрожащий. Он пронизывал воздух, ложился на лица людей и длинные деревянные скамьи, расчерчивал белоснежный пол ломаными фигурами.
Биркер был одет в дымчато-серый камзол, расшитый серебром, – только церемониальный плащ был сшит из ткани синего цвета, цвета Химмельнов. Тяжёлая цепь на груди, вышивка на рукавах – вездесущие мотыльки, и щиты, и снежинки. Светлые волосы аккуратно уложены, серые глаза смотрят вперёд уверенно и спокойно. Может быть, ироничная отрешённость затворника всё это время была лишь маской? Уж очень легко он отбросил её прочь.
Привычного пледа на коленях не было – он больше не прятал неподвижные ноги в серых, под цвет камзола, штанах и высоких сапогах из хаарьей кожи. Простое деревянное кресло – то же, в котором он встречал меня в парковой беседке или покоях отца, – толкал вперёд безмолвный слуга в сером. Я шла рядом – не слишком быстро и не слишком медленно, чтобы двигаться в одном темпе с ним.
Люди Биркера в те дни трудились не покладая рук, помогая газетчикам, и госпоже Анне, и всем тем трудолюбивым пчёлам, созидающим будущий улей. И по пути к храму, и в нём самом нас приветствовали и простые химмельборгцы, и уличные торговцы, и студенты, и динны, и препараторы. Может быть, не все кричали искренне – что с того? Общий гул складывался и из их голосов тоже, а только это имело значение.
Биркер распорядился пускать в храм всех, а после церемонии накрыть сотню столов прямо на площади. Здесь любого должны были угощать хлебом и мясом, сниссом и сладкими крудлями до самого рассвета. Город ждали огненные цветы в небе и кабаки, открытые всю ночь напролёт. Не забыты были и окраины – несколькими часами ранее отправились сквозь Стужу поезда, гружённые дарами приютам для стариков и сирот. Были выделены деньги на то, чтобы в каждом городе и городке состоялись пиры в честь новых владетеля и владетельницы. И на каждом таком пиру будут напоминать людям, что именно несёт им это правление: эпоху, в которую Стужа из врага станет другом, открывшим проход к океану, подарившим новым поколениям усвоение без границ и службу по доброй воле, заговорившим с людьми.
– Деньги окупятся, – сказал Биркер. – Этот день запомнят надолго.
Я вспоминала его слова, входя в храм, слушая приветствия, чувствуя запахи пота и духов, курений и яблок, которыми взволнованно хрустели дети.
Заиграла музыка, и вдруг я вспомнила, что привиделось мне под Арками.
Храм и высокий крик, похожий на плач хаара.
Вот он, этот храм. А крик – которому ещё только предстояло прозвучать – был криком младенца.
«Твоего сына, Эрик».
Если не его женой – так ли важно было, чьей становиться?
И всё же впервые за долгое время самообладание изменило мне – и по щеке скользнула слеза, когда, приветствуя служителя, я вложила ладонь в руку жениха.
«Этот союз истинен и справедлив, и не будет покоя любому, кто решится встать между Биркером и Сортой Химмельн».
Голос служителя улетал под своды храма, и мир вокруг был заполнен пением, и духотой, и чужим взволнованным дыханием.
– Не беспокойся о тех слезах, – сказал он потом, хотя я и не думала о них беспокоиться. – На фототипах ты выглядишь взволнованной невестой. Так что вышло даже хорошо.