Всё было готово к тому, чтобы покинуть Кьертанию – совсем как в его самых смелых мечтах.
Парящий порт провожал его – именно отсюда Унельм и мечтал однажды отбыть навстречу удивительным странствиям и невиданным приключениям.
И с момента, как он увидел Омилию, в его мечтах и снах всё время – с большей или меньшей степенью зримости – присутствовала и она. Вдвоём они раз за разом улетали прочь от Химмельборга, беззаботные и влюблённые. Целовались на фоне алеющего заката, стоя на открытой палубе парителя. Смеялись над чем-то вместе, глядя в круглое оконце тесной каюты.
Прямо сейчас всё это сбывалось наяву – но он вовсе не чувствовал лёгкости, всегда сопутствовавшей решению в фантазиях.
Вэл обещал позаботиться, чтобы все его деньги дошли до тех, кому предназначались. Омилия, не слушая возражений, отделила часть сокровищ из своих запасов и, завёрнутыми в бархат с гербом Химмельнов, передала для его семьи в руки Олке. Тот нахмурился, но с неохотой признал, что придумает, как превратить серебро, кость и драгоценные камни в деньги.
Родители и Сверчок будут обеспечены, причём хорошо. Сверчок утешит родителей – им всегда хотелось иметь ещё детей, это Ульм знал наверняка. В конце концов, его самого они и так видели бы раз в год – и это в лучшем случае. Даже окончив службу, Унельм бы точно не вернулся в Ильмор…
Он будет писать им письма – так часто, как сможет. Однажды он увидит их снова. Непременно увидит.
Почему же так смутно было на душе? Почему все эти мысли, бежавшие по кругу – в одну сторону, потом в другую, – так сильно напоминали попытку самоуспокоения… оправдания?
Снова и снова Унельм вспоминал разговор с матерью по дороге к гостинице и, хотя она почти напрямую сказала ему, что отпускает, чувствовал себя всё хуже и хуже.
Это было непривычно. Обычно Унельму Гарту так легко было отбросить всё лишнее, запрятать мешающие жить тревоги или сожаления подальше, чтобы переключиться мыслями на что-то новое, удивительное, радостное… Почему именно теперь, когда эта способность так нужна, она ему изменила?
– О чём задумался, красавчик из Ильмора? – Лудела подошла к нему неслышно, и в её голосе, в знакомом шутливом прозвище звучала печаль.
Они с Омилией нашли временный приют в выходящей окнами на Парящий порт служебной квартире, ключ от которой достался Луделе от Мела.
Несколько часов назад Лудела поколдовала над его рукой, предварительно обколов её эликсиром, и избавила его от разъёма на запястье. Она подтвердила догадки самого Ульма: без привычных эликсиров ему предстояли несколько не самых приятных недель, но дозы были небольшими, да и принимал он их не так долго, чтобы это успело нанести серьёзный ущерб. Через месяц или около того, если он не будет забывать обрабатывать шов как следует, о его прошлом препаратора будет напоминать только длинный белый шрам.
Немногие отделываются столь малым.
Лудела также осмотрела его пальцы, повреждённые в Вуан-Фо, заново обработала их и зафиксировала твёрдым лубком.
Бо́льшая часть фокусов теперь не выходила или выходила криво – но что с того? Это тоже не навсегда – в этом Унельм старался не сомневаться.
Судно, на котором они с Омилией должны были улететь, отбывало всего через пару часов. Спустя сутки они прибудут в Авденалию – страну, где волшебству учат в школах начиная с малых лет, как в Кьертании учат решать задачи или отличать одного снитира от другого. Страну зелёных холмов и древних удивительных созданий, живших теперь лишь в легендах. Поговаривали, впрочем, что они покинули её не навсегда. Страну крылатых коней и весёлых смелых людей, рыжеволосых, рослых, зеленоглазых.
В представлениях Ульма о ней сплетались реальность, вымысел и слухи – ему не терпелось воочию увидеть всё, стоило мыслям о родителях отступить хоть на мгновение… Но как только они возвращались, мечты об Авденалии уступали место чувству вины.
В небольшой записке Лио написал, как можно будет связаться на месте с его друзьями, – у него, видно, на любом континенте хватало друзей и знакомых, готовых помочь путникам на первых порах.
Несмотря на отречение, Омилия всё ещё оставалась Химмельн, а значит, представляла для Тиаты интерес – поэтому возвращаться в Вуан-Фо в ближайшее время точно не стоило.
Что с того? Перед ними лежал открытым, как книга, весь мир… и пусть пока Унельм понятия не имел, что будет дальше, несмотря на сумрачное настроение, владевшее им прямо сейчас, он не сомневался: они найдут, что с этим миром делать.
Кроме того, Омилия не вечно будет оставаться Химмельн. Там, куда они отправятся, никто не будет знать, кем она была когда-то, и они будут по-настоящему свободны.
При одной мысли об этом у Унельма перехватывало дыхание. Когда-нибудь он решится предложить Мил стать его женой. Возможно, стоит поторопиться с этим, пока он не успел слишком напортачить.
До тех пор шрамы на запястьях объединили их так, как однажды – он твёрдо верил в это – свяжут священные браслеты.
– Унельм! – нетерпеливо позвала Лудела. – Ты уснул? О чём ты думаешь?
– Так, ни о чём. О том, что буду делать, когда улечу, наверное.
– И что же? Придумал? – Голос Луделы звучал насмешливо, но глаза оставались грустными.
– Да не особенно. Но, думаю, будет весело.
– Скорее всего. В конце концов, ты всегда хотел именно этого. Ведь так?
Он кивнул:
– Да. Всегда.
Лудела тряхнула волосами, сейчас распущенными и свободно лежащими на плечах. Омилия дремала в соседней комнате, отдыхая перед дорогой, а они вдвоём сидели в небольшой гостиной, обжитой множеством паритеров, коротавших тут время перед тем, как отправиться в порт, и оттого не слишком уютной.
Оживление Парящего порта за окном было лучшим в ней. Книжный шкаф щерился вкривь и вкось расставленными книгами. На невысоком столике пылились газеты. Унельм сидел на продавленном зелёном диване, где ещё недавно Лудела производила над ним свои кропарские операции. Теперь она устроилась на одной из диванных подушек на полу, обхватив руками колено. Ульм впервые – с тех пор, как они недолго и весело делили постель, – видел эти отпущенные на волю золотистые волосы. Они, оказывается, изрядно отросли и укрывали спину почти до середины.
– Тебе идёт, – заметил Ульм. – Ходила бы так почаще.
– Может, и буду ходить, тебе-то теперь что? – пробормотала она. – А вообще не больно-то и походишь так, когда кромсаешь мясо целыми днями напролёт.
Прежде она не назвала бы так плоть людей, препараторов, но в её глазах, сохранивших только часть прежнего лукавства, Унельм увидел усталость, такую огромную, будто она копилась там, под пышными, густо накрашенными ресницами, веками.
– Теперь всё по-другому будет, – мягко сказал он. – Каждый сможет быть препаратором, так? Это будет вопросом выбора, а значит, нас станет больше – а сроки, наоборот, гораздо меньше…
– «Теперь»? – Лудела фыркнула. – Ну да, ну да. Все, кто родится теперь, после подвига этой Хальсон и Эрика Строма, родятся с усвоением, да. Так ведь до того, как они родятся и вырастут, ещё дожить надо. А пока такие, как я, так и будут пахать на это прекрасное будущее.
– Я понимаю. Но ведь потом…
– Ой, да брось. Не тебе говорить об этом «потом», Фокусник. Ты-то отсюда сваливаешь – с деньгами и с девчонкой… Как я тебе и говорила. Где ты, кстати, её подцепил, эту Миле? Её лицо… иногда мне кажется, я её раньше встречала. Но ведь она не из наших? Не из препараторов?
По коже пробежал холодок. В чём-то легкомысленная, Лудела была наблюдательна и умна. Она, разумеется, слышала о подписавшей отречение и пропавшей наследнице Химмельнов. Наверное, не так страшно, если даже она сложит два и два, но Ульму совсем не хотелось, чтобы кто-то ещё знал, с кем именно он вот-вот покинет Парящий порт.
Слишком многие и без того были в курсе.
– Нет, она не препаратор. Лу, давай не будем…
– Не будем, – легко согласилась она. – Как бы то ни было, всё к лучшему. О чём же тогда нам поболтать перед тем, как насовсем распрощаться? Читал ли ты последний «Голос…»? Слышал новости?
– Ещё новости? – Он улыбнулся, надеясь смягчить её. – Видимо, нет. А что случилось?
– Биркер Химмельн объявил о своей помолвке. Через несколько дней после церемонии он займёт верхний трон. Динны и служители его поддержали. Может, не все, да ведь нам об этом не скажут, так? Наши, в Нижнем городе, наверное, в восторге. Да и препараторам не на что жаловаться. Свадьба совсем скоро – через пару дней. Вот это спешка, да?
Да, брат Омилии не терял времени даром. Унельм подумал об этом со странной неприязнью, но тут же одёрнул себя: если Мил это не волнует, значит, и его не должно. Она сделала свой выбор – и ему следовало только радоваться тому, каким он оказался.
Может быть, в глубине души Унельм просто боялся. Что, если однажды она пожалеет о своём решении?
И Ульм сказал себе: нет, не пожалеет. Он сделает всё, чтобы никогда не пожалела, – а значит, так оно и будет.
– Спешка, да, – пробормотал он и через силу улыбнулся шире. – Ну, наверное, невеста завидная и он не хочет её упустить?
– Вот уж вряд ли. Ты, значит, правда ничего не слышал? Это же Иде Хальсон – кстати, вы же с ней вроде старые знакомые, нет?
– Чего? Сорта… Хальсон? Ты точно не перепутала?
– Вот уж нет. Она же теперь героиня из-за того, что они со Стромом провернули. «Голос Химмельборга» разместил новость на первой странице, хочешь, сам глянь. Скоро все остальные газеты тоже будут об этом трубить.
У Унельма не было времени лично прийти к Сорте и поговорить с ней после гибели Строма – но он отправил в трубу почты уже два неуклюжих сочувственных письма.
На фоне другой, большей вины вина перед Сортой – он снова бросал её один на один с горем – была крохотной, но и она нет-нет да и напоминала о себе, тихонько подтачивала изнутри…
И вот не прошло и нескольких дней с того, как не стало Эрика Строма, а она обручена с другим? Это не укладывалось в голове.
Может быть, всё это время он что-то не так понимал? Возможно, Биркер Химмельн как-то принудил её?
– Вот как, – произнёс Ульм. – Ну, это тоже многое объясняет, да? Она героиня, его многие поддержали…
– Ага. Или это тайная страсть, о которой никто не знал. Особенно драматичная из-за того, что наш будущий владетель – калека. – Лудела закатила глаза. – Девчонки на службе рассудили именно так. Мило, правда? Я вот сама думаю, что эта Хальсон – та ещё ловкая штучка. Рассказала всем сказочку – а проверить, сколько в той сказочке правды, сможем ещё нескоро. Говорят, про выход к океану всё подтвердилось, но вот все эти разговоры со Стужей и усвоение… когда ещё будет. Но готово дело – для многих она героиня. А теперь и владетельницей станет… Кто ещё из препараторов взлетал настолько высоко?
Ульм хотел было броситься на защиту Сорты, но промолчал.
Когда-то они с Гасси и Иде Хальсон по прозвищу Сорта были самыми близкими на свете друзьями. Они были даже дороже друг другу, чем люди, родные по крови, – так тогда казалось; наверное, такая дружба случается только в детстве.
Но с тех пор прошли годы. В Химмельборге их пути разошлись окончательно. Они так ни разу и не выпили вместе. В конце концов, что он знал о Сорте – или, точнее, о женщине, которой она стала? Что она знала о мужчине, которым стал он сам?
– Ты тоже взлетишь высоко, – заметил Унельм, касаясь плеча Луделы. – Раз у владетеля будет жена из препараторов, неудивительно, что наши его поддержали, так? Я уверен, что-то изменится к лучшему уже сейчас. Сроки службы уменьшат, это уж наверняка. Выйдете с Мелом в отставку, и станешь госпожой Валлени. Звучит впечатляюще, разве нет?
– Пожалуй. Родители Мела с ума сойдут. – В глазах её появилось мечтательное выражение, и на мгновение Ульм посочувствовал неведомым господину и госпоже Валлени.
А потом представил себе фамильный портрет на стене особняка – благообразный Мел, который с годами наверняка немножечко располнеет, не менее благообразные дети – кому, как не крепкой и неунывающей Луделе, вынести всё, что сопутствует реабилитации?.. И сама мать семейства – женщина в бархате и шелках, с высокой причёской под прозрачным покровом, какие носят знатные динны только по особым случаям… Сумеет ли художник, нанятый для этого портрета, уловить так и не угасший непокорный огонёк в глазах девчонки, родившейся в Нижнем городе, а после ночами корпевшей над учебниками кропарей, днём между бесконечными часами службы в крови и плоти не забывая всматриваться в лица мужчин: не тот? может быть, этот?..
Девчонки, хохотавшей над чужой нерешительностью, опасно перегибавшейся через поручни на террасах Парящего порта – и целовавшей Ульма на одной из площадок, не смущаясь чужих взглядов.
– Думаешь обо мне, м? – Она улыбнулась совсем как прежняя Лудела. – Смотри, Фокусник, это ведь не в последний раз. Ещё скучать будешь.
– В этом я не сомневаюсь, – ответил он совершенно искренне, и Лу опустила глаза.
– Могу я обнять тебя на прощанье? Обещаю не распускать руки, даже если очень захочется.
Вместо ответа он сам привлёк её к себе, крепко обнял, чувствуя, как бьётся чужое сердце.
– Я буду скучать, Лу, – шепнул он, чувствуя запах пушистых волос, которые тут же полезли ему в рот и нос. Волосы пахли яблоками и чем-то химическим – должно быть, после работы в лабораториях кропарей.
А потом вдруг её тело дёрнулось в его руках – странно ослабело и, задёргавшись, стало оседать на пол. Лудела не издала ни звука – отстранившись, Унельм увидел, как из уголка её рта вытекает тёмная струйка. Он не сразу понял, что это, – и, даже поймав её взгляд, полный не боли, недоумения, всё ещё не понимал.
За спиной у Луделы стоял Крыса. Человек Белого Веррана был одет в форму работника порта, но Унельм сразу узнал его. По лицу Крысы расплывалась весёлая улыбка – совсем как у старого друга, случайно встреченного на прогулке. В руке он сжимал нож, обагрённый алым.
– Мне так и сказали, что она может быть с тобой, – прошептал он Ульму, а потом наклонился к уху Луделы, сидевшей спиной к нему на полу – только Унельм, рефлекторно продолжавший сжимать её в объятиях, удерживал её от падения. – Ваш брат передал: ему жаль. И ещё: он всегда будет любить вас… Но так оно всё же спокойнее.
Крыса снова замахнулся, и Ульм бросился на него. Лудела упала на пол.
В тот момент Унельм не думал ни о чём – ему безразличны были обездвиженные пальцы, и перевязанное запястье, и то, что он безоружным кинулся на человека с ножом.
Прямо сейчас, оглушённый болью и шоком, он хотел одного: любой ценой стереть эту улыбку с лица Крысы… стереть его самого с лица земли.
– У-у-ульм… – Стон, сорвавшийся с губ Луделы, напоминал бульканье, но Ульм не мог прийти ей на помощь. Они с Крысой рухнули на пол, и вот уже несколько мгновений только везение сохраняло ему жизнь. Нож Крысы вонзился в доски пола совсем рядом с его лицом. Несвежее дыхание обожгло, пахнув луком.
– Да брось, Фокусник, – шепнул Крыса, снова улыбаясь. – Она уже не жилец. Лучше бы дал мне закончить… Ей же было б легче…
Зарычав, Ульм схватил Крысу за горло – левой рукой. Они прокатились по полу, и пальцы Крысы с грязными острыми ногтями впились Ульму в лицо – силясь столкнуть Крысу с себя, он пытался схватить нож, застрявший в щели между половицами.
– Угомонись, – прошипел Крыса, – твоя песенка тоже спета… Свидетели ему не нужны… По правде сказать… я даже надеялся, что ты тут будешь…
Унельм ударил его правой рукой и вскрикнул от боли – а сразу вслед за тем глаза Крысы торжествующе сверкнули. Ульм скорее почувствовал, чем понял: тот нащупал-таки нож.
Умереть раз и навсегда, по-настоящему, умереть от руки Крысы?
Унельм забился изо всех сил, силясь сбросить его с себя, вывернуться из-под чужого тела, ставшего разом тяжёлым, как скала… А потом Крыса вдруг заверещал, задёргался, как подстреленная птица.
Омилия, бледная как снег, но с решительно сжатыми губами, вонзила нож, который подарил Ульму Тосси, Крысе в спину.
– Сучка! – Всё ещё завывая от боли, Крыса замахнулся ножом на Омилию.
Его хватка ослабла, и Унельм наконец сбросил его с себя, а потом бросился на него сзади, всем телом давя на рукоять ножа Тосси и обхватывая шею Крысы.
Тот бешено молотил руками, обезумев от боли, – на мгновение Ульм ощутил, как правое ухо будто кипятком обожгло, но не разжал хватки. Его рубашка пропиталась горячей влагой. Пахло луком, кровью и болотом.
Постепенно движения Крысы стали более медленными, судорожными, а потом замерли совсем. Тяжело дыша, Ульм наконец отпустил его. Крыса с тяжёлым стуком рухнул на пол.
– Он мёртв? – спросила Омилия тихо. Лицо её было теперь не белым – почти зелёным. На кончиках дрожащих пальцев была кровь.
Унельм должен был успокоить её, обнять, но прямо сейчас он не мог думать ни о чём, кроме Луделы.
Он осторожно уложил её голову к себе на колени. Беспокоился он напрасно – кровь из её рта не начала идти сильнее, и лицо, бывшее почти спокойным, не изменилось. Её глаза смотрели мимо него, не видя.
– Лу, – прошептал он, убирая светлые пряди с её лица. – Лу…
Она не ответила и никак не показала, что слышит.
– Нужно позвать помощь, – сказала Омилия, и он услышал, что она плачет. – Нужно…
Лудела дышала совсем тихо – и это, наверное, значило, что ей уже не слишком больно. Всего на мгновение Ульму показалось, что в её взгляд вернулась прежняя осмысленность. Что она посмотрела на него.
Унельм чувствовал, что должен сказать ей что-то – слова, которые будут самыми правильными сейчас, даже если никогда не были правдой, – но, толком не понимая, что говорит, всё повторял и повторял одно и то же:
– Я держу тебя, Лу. Я держу тебя. Я держу…
И – правильные или нет – эти слова оказались последними, которые Унельм сказал ей.