– Его собираются казнить, – сказала Томмали монотонно, будто читая скучную сводку новостей. В обычных обстоятельствах Эрик подумал бы: должно быть, она опять злоупотребила эликсирами средь бела дня… Но сейчас ему было не до того.
Они сидели за столом у него дома, и всё вокруг без Иде казалось странно опустелым, будто и он не жил здесь во время её отсутствия. На столе стояли чашки с чаем, к которому никто из них не притронулся.
– Это неважно, – отозвался Эрик и сам испугался собственных интонаций. В голосе прозвучала досада, будто ему не нравилось, что Томмали отвлекает его от действительно важных дум. – То есть… когда всё будет сделано, будет неважно.
Она отрешённо кивнула:
– Очень хорошо.
– Когда они собираются судить его?
– А суд уже прошёл – заседание было закрытым. Наказание за контрабанду в таких масштабах одно. Ты знаешь.
О, он знал. Слишком долго жил в ожидании того, что нечто подобное случится с ним самим.
– Они бы, наверно, замяли всё, если бы он оставался одним из Десяти, но теперь…
– Само собой. Когда они собираются… сделать это?
– Послезавтра. Это точно, Ивгрид передал её динн. Они собираются сообщить об этом, когда всё уже будет сделано. Без шума и свидетелей. Видимо… на этот раз она хочет действовать осторожнее.
На миг Эрик прикрыл глаза.
– Значит, тем более… мы должны успеть. Жаль, что Анна не в городе.
Если бы Анна была в городе – если бы знала, что именно он собирается сделать, что она сказала бы? Попыталась бы его остановить?
Эрик вспомнил хищный оскал её улыбки, насмешливые холодные глаза.
Нет, она бы не стала его останавливать. Барт стал бы – но Барт далеко, в Каделе, один на один с ужасом смерти и стеной Стужи за решёткой окна.
Томмали смотрела мимо него:
– Что мне передать… всем? Что нам делать?
Он протянул ей список:
– Вот. Всё здесь. Прочитай при мне, запомни хорошенько, а потом сожги.
Томмали взяла список, и на миг их пальцы соприкоснулись. Как сильно она изменилась… Рука, до которой он дотронулся, была холодной и дрожащей; уголки губ горестно опустились, у глаз наметились морщинки. Всё ещё прекрасная – но теперь горечь, прежде запрятанная глубоко на дне синих глаз, будет заметна любому.
Она долго читала, нахмурив лоб, а потом кивнула, скомкала бумагу и щелчком отправила в камин.
– Хорошо. К моменту, как… кризис случится, все будут знать, что делать. Ты можешь на меня положиться. Не сомневайся.
– Я и не думал сомневаться.
– Смены дворцовой стражи, – продолжила она, кажется, мало его слушая и повторяя прочитанное просто для себя, – я дам тебе знать, когда узнаю.
– Это нужно сегодня, не позднее десяти.
– Значит, сделаю сегодня. Эрик… – Первый раз за весь разговор Томмали посмотрела ему прямо в лицо. – Скажи, что это за… кризис?
– Кризис, – тяжело повторил он, – кризис – это моя забота. Не сомневайся, всё получится.
– Я не…
– …А когда всё получится, поверь – Корадела придёт к нам… И пойдёт на любые уступки. Барту нечего бояться.
«Барту нечего бояться. Нечего. Нужно только сосредоточиться – сделать то, что нужно».
Томмали поднялась со стула, гибко потянулась, потёрла глаза.
– Как скажешь. Я пойду сейчас.
Можно не бояться слежки – Томмали умела уходить от неё, как никто другой.
Она ничего не сказала ему на прощание – сосредоточенная, молчаливая. На миг она напомнила ему Рагну – такую, какой она бывала перед выходом в Стужу.
«Двух дорог и горячего сердца», – сказала бы она ему.
Да, Рагна пожелала бы ему удачи.
Теперь – до вечера – оставалось ждать, когда Томмали вызнает для него всё, что нужно, передаст всем то, что следует передать.
Всё должно получиться. Он сходил в гости к дьяволам и вернулся обратно, он был теперь и телом, и духом, сделал то, чего не делал до него никто другой… Он сумеет это повторить.
…Хорошо, что Иде нет в городе.
Эрик моргнул, сильнее сжал остывшую чашку с чаем. Он и в самом деле подумал это? И в самом деле думает, что идёт на риск? В самом деле… сомневается?
Нет. Он уверен в себе. Он знает, что делает. Хоть в чём-то Магнус был прав. Это было его судьбой с самого начала… А если он не примет её, станет судьбой сына Иде.
Их сына.
Так сказал Магнус – если у них не выйдет с ним самим или с другими, похожими на него, годы спустя, которые пройдут для них как миг, древние твари придут за его сыном. Для них люди – только фигуры на полях, и они играют вдолгую.
Больше нет – потому что он сделал то, чего Магнус не ждал.
И сделает это снова.
Он заставил себя выпить несколько чашек остывшего чая, поесть – подсохшая оленина и чёрствый хлеб не имели вкуса, но сейчас любая еда оставила бы его равнодушным. Несколько часов сна без сновидений, благодарение эликсирам. Зарядка. Ещё немного еды.
Эрик пробовал читать – буквы не складывались в слова, строки любимых стихов расплывались, и в конце концов он отложил книгу.
За окном сгущались тени. Зажигались первые валовые фонари.
Без четверти десять в трубу почты стукнул тубус с весточкой от Томмали. Эрик внимательно изучил бумагу, а потом сжёг в камине.
Некоторое время посидел, прикрыв глаза, воскрешая в памяти карту дворцового парка – дорожки и укромные закутки, аллеи, по которым проходят, сменяя друг друга, караулы стражей.
Поднялся наверх, принял душ: слишком долго стоял под струями горячей воды, думая обо всём понемногу, но больше всего – об Иде.
Жаль, что она далеко.
Хорошо, что она не в городе.
О Барте он старался не думать. По крайней мере, он, в отличие от Эрика, давно уже не на эликсирах – в Каделе они не смогут мучить его… по крайней мере, так. Барт немолод, но крепок и силён духом. Он сумеет дождаться помощи и не впасть в отчаяние.
Он не может не знать, что Эрик никогда его не бросит.
Стром закрутил кран, тщательно вытерся и переоделся в чистое. На часах – половина одиннадцатого.
Все, с кем говорила Томмали, готовы – дело за ним.
Он опустил занавеси, чтобы в комнату не проникал свет фонаря напротив, лёг на кровать поверх покрывала, закрыл глаза.
Конечно, в глубине души он боялся, что прошлое чудо было только чудом – исключением, а значит – неповторимым.
Но почти сразу почувствовал: нет.
Не исключение – новая сила, власть, для которой он был рождён.
Транс опустился на него мягко, как ночь на землю, и вот он уже парил в ласковой темноте и под веками плясали далёкие огоньки, напоминавшие говорливые звёзды, приходившие в его детские сны…
Он снова был посреди нигде – парил в пустоте, глядя со стороны на своё тело, лежащее на постели. Расслаблены мышцы, спокойно поднимается и опускается грудь…
Если оружие – то, что они хотели из него сделать, оружие они и получат.
Как сказал в Каделе Магнус, в основе любого изменения мира лежит воля. Ему следовало бы понимать, что любой винтик плана, коль скоро он наделён сознанием, способен взбунтоваться…
Дальше в пустоту – теперь он видел скопище янтарных огоньков, слышал трепетание собственной души, чувствовал дрожь того, что лежит между нею и телом.
Еще дальше – Эрик чувствовал, как близок к тому, чтобы вновь оказаться в Сердце Стужи, ему нужно было только сделать ещё одно небольшое усилие… Заныл шрам на боку. Заболели глаза – одновременно со стороны он увидел и кожей почувствовал, как пошла носом кровь.
«Осторожно, Эрик. Думаю, ни один из нас не хочет, чтобы для вас всё закончилось раньше времени».
Магнус.
Чёрная тень снова была здесь, будто никуда и не уходила, – корчилась, и плавала во мраке, и смеялась над ним.
«Вы впечатлили нас, Эрик. Позвольте мне быть с вами откровенным… Мы ведь понятия не имели, что вы сумеете сделать такое. По правде сказать… мы до сих пор не поняли, как вам удалось».
Дальше. Не позволить Магнусу остановить его, не позволить отвлечь от цели.
Облако огоньков затрепетало, как крылья бабочек, рассыпалось цепью далёких окон деревни, затерянной в снегах…
«Мы выясним потом. У нас будет время. Но пока… будьте осторожны, Эрик. Всего одна ошибка – и у вас не останется союзников, кроме меня».
Не слушать. Быстрее, быстрее – навстречу пустоте.
Но что-то в нём всё ещё медлило – трепетали огни души, подрагивало тело. То, что соединяло их, вдруг расслышало далёкий голос – тихий шёпот, который пытался дотянуться до него сквозь мрак…
«Эрик…»
Он не слушал – не мог, потому что чёрная тень содрогалась, смеялась, тянула к нему свои щупальцы.
«Вы медлите, Эрик? Отчего же? Вы были так смелы, пренебрегая всеми моими предостережениями. Вы нашли Сердце, хотя вам велели держаться подальше. Вы продолжили снова и снова приходить к нему, хотя я говорил – для вас есть куда лучший путь… Вы вызнали столько моих секретов. Хотели знать, что такое Сердце, так ведь? Вы угадали правильно. Это оружие, Эрик. Оружие, какого мир не знал. Что же теперь? Побоитесь использовать его? Как вообще тогда вы надеялись бросить мне вызов? Вы…»
Его голос разрастался, как заражённая ткань.
Новая струйка крови пробежала по губам.
Нужно спешить.
«Может быть, вы и правы, Эрик. Не рискуйте. Если, конечно, не хотите разделить его участь…»
Упругий удар тьмы – а потом Стром увидел его.
Барт стоял на пороге Стужи – совершенно нагой, как того требовала традиция.
Его тело напоминало старое дерево – кряжистое, исчерченное морщинами и шрамами. Он стоял прямо, преодолевая естественное желание прикрыться, не глядя на тех, кто привёл его сюда. Его нагота была беззащитна – и в то же время бросала им вызов, потому что никто из охранителей не смотрел в его сторону.
Если бы Барт знал, что в этот момент был тот, кто не отводит взгляда.
Его руки – сколько раз они, словно хищные птицы, замирали над полями, прежде чем сделать последний, решительный ход и исторгнуть из горла юного Эрика Строма возмущённые крики, – теперь висели вдоль тела, закованные в цепи… Будто они и в самом деле могли чем-то помочь ему там, в царстве холода.
Его ноги – сколько улиц и площадей Химмельборга исходили они, сколько неведомых земель Стужи пересекли – посинели от холода, а ведь он даже не ступил ещё в свою молочно-белую смерть.
Его глаза – мудрые глаза – смотрели так же спокойно, как если бы он сидел у себя дома, в старом жилище на окраине квартала торговцев, и пил свой любимый чай, который никто, кроме него, не мог попробовать, не поморщившись.
Его губы – это они сказали Эрику, ещё мальчику, что он может поселиться с ним, если хочет, чтобы не пугали ночами призраки и тишина. Это они сказали, что он может разделить судьбу препараторов, что они всегда его защитят.
Это они сказали: со мной ты будешь в безопасности.
Они: я о тебе позабочусь.
И они: я всегда хотел считать тебя сыном, и ты знаешь это.
Теперь они, эти губы, губы Барта, были плотно сжаты, чтобы не проронить ни звука, когда первый холод запустит когти в его сердце.
«Нет».
«За всё приходится платить, Эрик. Я много раз предупреждал вас: люди начнут страдать. Не вините меня: даже я не смог бы спасти его. Вините только себя. В конце концов… для человека нет учителя лучше, чем собственные глупость и безрассудство. Кто другой преподал бы вам такой урок, Эрик?»
«Нет!»
Охранители стояли у него за спиной – далеко, потому что боялись Стужи. С ними не было препараторов – потому что никогда в Кьертании один препаратор не казнил другого.
Тёмная форма – копоть на белом фоне. И один – светлый, нагой, беззащитный…
Он почти сливался со Стужей – бледностью кожи, сединой волос. И она, стоявшая мраморной стеной, уходящей в небо, у Барта над головой, готовилась его поглотить.
«Хватит обманывать себя, Эрик Стром. Вы не можете защитить Кьертанию. Не можете защитить даже тех, кого любите. Силы, против которых вы боретесь, пожрут их одного за другим, если вы не согласитесь стать рядом со мной. Примите меня – и больше вам никогда не придётся терять».
Огни его души кричали, и кричало и билось тело – но на мгновение всё в нём замерло, когда Барт двинулся вперёд – спокойно и прямо, будто на прогулке.
– Серебро Стужи превратится в золото.
Он произнёс это одними губами – но Эрик услышал.
А потом Стужа приняла его – мягко, как ласковая волна летней воды, качающая в объятиях…
И не осталось ничего – ни знака, ни щербинки, ни ряби на идеальной белой поверхности, поглотившей Барта и прямо сейчас превращавшей всё, что Эрик любил в нём, в лёд и камень…
Эрик закричал – и не услышал крика. Он рванулся в пустоту – всем существом, душой, телом – и открыл глаза в капсуле, сочащейся серебром дравта.
Механически сел, коснулся пятна рядом – дравт пошёл сильнее.
Он был похож на слёзы, дравт. Сердце Стужи плакало по Барту – а вот Эрик плакать не мог.
Там, далеко, в иной реальности, его люди ждали, пока он сделает ход. Там кости Барта, превратившиеся в лёд, взывали о мщении.
Эрик закрыл глаза. Больше не было ни тихих шёпотов, ни издевательских хохотов тени – даже гибель Барта наплывала время от времени на сознание как будто издалека, как будто всё это ему только приснилось, – да не приснилась ли ему вся жизнь: лаборатория, Химмельборг, родители, Рагна, Иде, Барт, Гнездо, Малка?..
Может быть, всё это и в самом деле было только сном – ничего общего с реальностью пространства, в которое он погрузился, полностью слившись со всем, что существовало за пределами его тела и духа?
Он был Кьертанией. Он был Стужей. Вздохнув белой равниной, он ощутил мощь снежных скал, остроту ледяных игл, холод своего смертоносного дыхания. Он взглянул в сторону Химмельборга – беззащитного скопления жалких огней, которые так легко будет погасить, один раз тронув их своим дуновением, – и двинулся на него.
Он катился вперёд – весело, споро, наслаждаясь свободой и смертоносностью.
Тихий шёпот позвал его – но он прокатился по нему всем своим ледяным телом, заставляя умолкнуть.
…Что-то нужно было помнить – что-то, касающееся направления, да, – но как трудно было понять сейчас, что это такое – направление.
Это было нечто чуждое ему, что-то из другого, людского мира – и он его отбросил.
Вперёд, вперёд – быстрее, быстрее; в мире не стало ничего, кроме белого смертоносного движения.
Эрик Стром ощутил сопротивление – первую линию обороны города, напряжённое тепло защиты, выстроенной из препаратов.
Он засмеялся.
Вперёд!
«Хорошо, что Иде нет в городе…»
Это была прежняя, человеческая мысль, и она, словно рыболовный крючок, впилась в его сознание, на мгновение замедляя ход.
Направление – слово, имеющее множество значений.
В его случае вернее всего было бы определить его как устремление объекта в определённую сторону или точку.
Объектом был он сам – патрон, заряженный в револьвер Стужи, увлекающий за собой глыбы смерти и льда.
Сторона или точка. Было что-то такое, что ему непременно нужно было запомнить.
Давным-давно, возможно сотни лет назад, он – в своей человеческой форме, в слабом, хрупком и горячем теле – сидел, склонясь над столом, и внимательно изучал что-то написанное на бумаге. После бумага полетела в огонь и умерла, корчась и чернея.
Что было в той бумаге?
Координаты. Время.
Воспоминание – давнее, человеческое.
В стране под названием Кьертания, в городе под названием Химмельборг, в центре дворцового парка, окружающего Химмельгардт, было своё Сердце Стужи – не настоящее. Безобидное…
Во всяком случае, так полагали те, кто отдал приказ построить его во славу Химмельнов. Те, кто выполнял приказ, механикёры, показавшие тогда своё искусство, возможно, в глубине души считали иначе – но положились на свои знания, отдались желанию навеки вписать свои имена в историю города, создав то, что не удавалось никому, – покорённую Стужу посреди мира людей.
Белое сияние, не меркнущее в полумраке дворцового парка. Тени, будто рыбы на дне садового пруда, навечно заточённые в глубине.
Его направление, точка и сторона.
Он рванулся вперёд, играючи преодолевая вторую, третью, четвёртую линии сопротивления, должные защитить город.
Если бы он хотел, Эрик накрыл бы его целиком – так опускается на землю ночь, так укрывает ребёнка пуховое одеяло…
Но человеческое в нём не совсем ещё погасло – и, хотя ему трудно было удерживать самого себя в белоснежных холодных границах, он сделал ещё одно усилие – и обнаружил себя в ледяном столпе посреди дворцового парка.
Мгновение он оставался в нём – был им.
Часы показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Один караул стражей сменял другой. На ближайшие три минуты целый сектор парка, засаженный розами – и он сам был каждой из них, и источал аромат, и жадно пил сладкие земляные соки, – был безлюден.
Медленно, словно змея, разворачивающая кольца, он двинулся вперёд – за пределы своей ледяной клетки.