Лудус находился в Пренесте — древнем городе, террасами спускавшемся по склонам гор всего в дне пути к востоку от Рима. Здесь воздух был прохладнее и чище столичного, но за высокими каменными стенами гладиаторской школы всегда пахло одинаково: пылью, кислым мускусом немытых тел, оружейным маслом и застарелой кровью, въевшейся в песок внутреннего двора.

Мурена миновала тренировочные площадки, где под палящим солнцем уже звенели деревянные мечи, и поднялась по каменной лестнице в кабинет хозяина.

Гай Макрин, ланиста и владелец лудуса, сидел за массивным столом, перебирая восковые таблички. Ему было далеко за сорок. Плебей по рождению, бывший центурион, он заработал свой первоначальный капитал кровью и удачей, выжив там, где пали легионы. Его левое бедро было изуродовано глубоким, криво сросшимся шрамом, из-за которого он тяжело хромал. Макрин получил эту рану десять лет назад при Лугдуне. Впрочем, в эти дни в Империи трудно было плюнуть, чтобы не попасть в ветерана той грандиозной бойни — величайшей мясорубки в римской истории, где почти сто тысяч солдат рвали друг друга на куски.

Макрин не был ни сентиментальным добряком, ни законченным садистом. Он был прагматиком. Гладиаторы были для него скотом, но скотом элитным, приносящим баснословную прибыль. С Муреной он вел себя подчеркнуто вежливо, уважая в ней безупречную машину для убийства, но при каждом удобном случае тонко напоминал, кто из них носит тогу, а кто — рабский ошейник, пусть и невидимый.

Увидев ее, Макрин отложил стилос и откинулся на спинку резного кресла.

— Твой триумф превзошел все ожидания, — произнес он, и в его голосе слышалось тяжелое, плотское удовлетворение дельца. — Наш план сработал безукоризненно. Весь Рим только и гудит, что о твоем бое. Все хотят видеть гладиатрикс. Настоящих воительниц, а не размалеванных шлюх с деревянными мечами.

Он с кряхтением поднялся, машинально потирая искалеченное бедро, и, прихрамывая, подошел к узкому окну, выходящему во внутренний двор. Мурена встала рядом.

— Сразу несколько весьма уважаемых людей вложились в мое предприятие, — продолжил ланиста, глядя вниз. — Я не имею права называть их имена, но поверь, если они чихнут, Сенат простудится. Первая партия товара, купленная на их ауреусы, уже прибыла. Но мы должны ковать железо, пока горячо, Мурена. Толпа непостоянна. Полагаю, еще три-четыре сезона — и женщины на арене приедятся. Станут чем-то банальным, привычным и обыденным, как травля медведей.

— Когда это случится, мы придумаем что-то новое, — спокойно ответила она, глядя на залитый солнцем двор.

Макрин повернул к ней свое грубое, задубленое ветрами лицо и посмотрел долго и пристально.

— А ты всё еще будешь со мной через три-четыре сезона? — прищурился он. — Я собираюсь сдержать слово, девочка. За то, что ты устроила вчера в амфитеатре, Альбин осыпал меня золотом. Совсем скоро я вручу тебе рудис — деревянный меч свободы.

Мурена не отвела взгляда.

— Если ты не выгонишь меня, я предпочитаю остаться здесь, — ровным голосом произнесла она. — Как докторе. Буду тренировать твое мясо. Мне уже поздно искать другую профессию. Не прясть же мне шерсть в субурийской лачуге.

Губы Макрина тронула легкая, едва заметная улыбка.

— Полагаю, у нас еще будет время обсудить условия твоего контракта, докторе Мурена. А пока… иди к ним. Твой новый материал ждет.

Она кивнула и спустилась во внутренний двор.

У каменной стены, под бдительным присмотром надсмотрщиков с бичами, жались друг к другу три десятка женщин и девушек. Зрелище было жалким. Большинство были облачены в грязные рабские лохмотья, некоторые стояли почти голыми, прикрываясь руками. Истощенные, испуганные, покрытые синяками и дорожной пылью. Здесь были собраны осколки всего мира: светловолосые, долговязые галлки; смуглые сирийки с огромными, полными ужаса глазами; нумидийки с кожей цвета эбенового дерева; крепкие фракиянки.

Мурена остановилась перед ними, заложив руки за спину. Ее взгляд был холодным и оценивающим, как у скупщика лошадей.

— Здесь все понимают язык римлян? — громко, с резкой, лающей интонацией центуриона спросила она. — Поднимите руки.

Неуверенно, дрожа, руки подняли почти все. Империя насаждала латынь вместе с кровью.

— Ладно, — кивнула Мурена. — Остальным переведут позже. Я всё равно не собираюсь произносить перед вами длинные речи. Полагаю, вы все знаете, зачем вы здесь. Мы сделаем из вас отборных убийц. Мы вложим в ваши руки сталь и выпустим на песок цирка. Забудьте о том, кем вы были: матерями, дочерьми, жрицами или воровками. Это всё сгорело. Вы — мясо, пока не докажете обратное.

Она медленно прошлась вдоль строя, глядя им в глаза. Кто-то отводил взгляд, кто-то смотрел со слепой ненавистью.

— Некоторые из вас умрут. На самом деле, умрут многие. Но будут и такие, кто сумеет выжить. Те, кто заслужит рев толпы, славу, деньги и свободу. Поверьте мне, всё это гораздо лучше, чем сдохнуть от чахотки в каменоломне или пропускать через себя по двадцать вонючих мужиков в день в каком-нибудь портовом лупанарии, без единой надежды на просвет. Здесь ваша жизнь и смерть будут принадлежать только вам и вашему клинку. На сегодня всё. Вас вымоют, накормят кашей и разведут по казармам. Завтра на рассвете мы начинаем.

Мурена подала знак надсмотрщикам, и те с криками погнали рабынь в сторону бань.

Воительница повернулась, собираясь вернуться в тень портиков, как вдруг заметила еще одну фигуру, стоявшую чуть поодаль, в тени старого платана.

Мурена замерла. Это была девушка лет двадцати с небольшим, и она совершенно не вписывалась в пейзаж лудуса. На ней была дорогая стола из тончайшего египетского льна, поверх которой был наброшен легкий шелковый плащ. Волосы были уложены в замысловатую, модную прическу, а на тонких запястьях тускло поблескивали золотые браслеты в виде змей. У нее было холеное, высокомерное лицо истинной римской патрицианки — кожа, не знавшая ни солнца, ни тяжелой работы.

Девушка сделала шаг навстречу Мурене.

— Меня зовут Валерия Руфина, — произнесла она спокойно, без тени страха. Ее выговор был безупречно столичным. — И я тоже собираюсь здесь обучаться. В котором часу я должна завтра вернуться?

Мурена уставилась на нее, а затем издала короткий, презрительный смешок.

— Должно быть, у тебя слишком скучная жизнь, птичка, если ты решила податься в гладиаторы, — Мурена скрестила руки на груди, с издевкой разглядывая богатые одежды. — Нет, я, конечно, слышала про таких… Скучающие сенаторские дочки, ищущие острых ощущений, ауктораты, продающие себя арене от пресыщенности. Но вживую вижу впервые. Ты хоть понимаешь, куда пришла? Зачем тебе это нужно?

— Это не твое дело, — ровным, ледяным тоном ответила Валерия. — Я щедро плачу твоему хозяину Макрину. И я готова платить лично тебе, сверх того. Твое дело — обучать меня. И не задавать лишних вопросов.

— Вот как? — Мурена склонила голову набок. — И почему я? Судя по твоей золотой чешуе, ты могла бы нанять себе лучшего частного учителя в Риме. Какого-нибудь отставного преторианца, который учил бы тебя махать палкой в тени твоего собственного сада.

— Ты продолжаешь задавать дурацкие вопросы, — Валерия вздернула изящный подбородок. — Я видела тебя вчера на арене. Ты лучшая из всех, кого я видела. Поэтому я хочу учиться у тебя.

Без малейшего предупреждения, без единого изменения в выражении лица, Мурена выбросила вперед правый кулак.

Удар был направлен точно в идеальный римский нос. Это был не тренировочный тычок, а жестокий, вколачивающий удар, способный сломать кость.

В самую последнюю долю секунды Валерия инстинктивно дернула головой в сторону. Полностью уйти от удара она не успела — жесткие костяшки Мурены вскользь чиркнули ее по скуле, содрав кожу и оставив мгновенно наливающийся кровью кровоподтек. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах, ее глаза расширились от шока, а рука метнулась к ушибленному лицу.

Мурена медленно опустила кулак и удовлетворенно кивнула.

— Для начала неплохо. Рефлексы есть. Большинство столичных дур даже не успели бы моргнуть.

— Я росла в доме с тремя старшими братьями, — сквозь зубы процедила Валерия, вытирая пальцем выступившую на скуле каплю крови. В ее глазах не было слез, только злая искра.

— Ладно, — бросила Мурена. — Ты принята. Отправляйся в казарму к остальным.

Валерия опешила. Ее высокомерие дало трещину.

— Что?!

— Глухая, что ли? — Мурена шагнула к ней вплотную, нависая над патрицианкой и обдавая ее запахом пота и жесткой кожи. — Если хочешь у меня учиться — будешь жить и ночевать здесь. Вместе со всеми. А ты как думала? Будешь спать дома в Риме, на мягкой постельке из лебяжьего пуха, а в лудус приходить, как в школу поэзии? Фигушки. Те грязные шлюхи и рабыни, которых ты только что видела — это твои будущие соперницы на арене. Или твои напарницы в строю. Ты должна привыкнуть к их запаху, изучить их повадки. Ты будешь жрать ту же ячменную кашу, что и они. Ты будешь спать на соломе. Иногда у нас будут внезапные ночные тренировки… Я, вообще-то, не должна была этого говорить, это сюрприз, но плевать, это всё равно будет для тебя сюрпризом, потому что я могу поднять вас этой ночью, а могу через две. Суть в одном: хочешь учиться у меня — забываешь, что ты Валерия Руфина. Ты живешь в лудусе, дышишь лудусом и испражняешься по расписанию лудуса. Таковы мои правила.

Валерия молчала. Ее грудь тяжело вздымалась. Было видно, как в ней борются патрицианская гордость и какое-то темное, маниакальное упрямство, которое привело ее сюда.

— Ладно, — наконец выдохнула она. — Я согласна.

— И не «ладно, я согласна», — рявкнула Мурена, ее голос хлестнул, как бич. — А «слушаюсь, докторе»! Сегодня я прощаю твою тупость. А завтра за подобную дерзость получишь подзатыльник, а то и плетей. Проваливай в баню, пока там осталась горячая вода.

Валерия стиснула зубы.

— Слушаюсь… докторе, — выдавила она из себя и, круто развернувшись, направилась в сторону рабских бараков, волоча за собой по пыли дорогой шелковый плащ.

Мурена осталась стоять в тени платана, задумчиво глядя вслед удаляющейся фигуре аристократки. Ее губы тронула холодная, расчетливая улыбка. Интересно, подумала она, получится ли из этой взбалмошной римлянки преданный и надежный солдат?

Ведь Мурена не собиралась просто так тратить время в этом вонючем лудусе. Она собиралась сколотить из этих сломанных, отчаявшихся девушек нечто гораздо большее, чем просто труппу гладиаторов, дерущихся на потеху пьяной толпе. Она смотрела на них и видела ядро своей будущей гвардии. Армии преторианок, которые будут преданы только ей одной. Армии, которая однажды вонзит нож в спину узурпаторам и вернет трон истинной династии Северов.

То есть ей. Последней выжившей из крови пунийских царей.