Несколько дней спустя Император Цезарь Децим Клодий Альбин, Благочестивый, Счастливый, Непобедимый Август, Отец Отечества, сидел в своем малом кабинете, опершись тяжелыми кулаками о резной стол цитрусового дерева. Тусклый свет масляных ламп, заправленных лучшим сирийским маслом, выхватывал из полумрака разложенные перед ним пергаменты, списки легионов и подробные карты восточных сатрапий. За десять лет он научился не доверять слепой удаче. Каждая повозка с зерном, каждая манипула, каждый колодец на пути от Евфрата до Ктесифона — всё должно быть учтено. Боги любят тех, кто приходит на их суд во всеоружии.

Он потер уставшие, воспаленные глаза, когда тяжелая портьера бесшумно отодвинулась.

На пороге стояла Октавия. В свои двадцать пять лет дочь императора была живым воплощением той хищной, породистой красоты, которая заставляла сенаторов опускать глаза, а легионеров — сглатывать сухую слюну. Густые каштановые волосы, уложенные в сложную прическу, мерцали в неверном свете; тонкая шелковая стола цвета морской волны струилась по ее высокому, статному телу, не скрывая, а лишь подчеркивая безупречные изгибы.

— Отец, — ее голос прозвучал мягко, но с той едва уловимой властностью, которую она унаследовала от него. — Все собрались. Ждут только тебя. Жаркое уже остывает.

Альбин устало вздохнул, соглашаясь. Он бросил последний взгляд на карту Парфии, свернул пергамент и, тяжело опираясь на край стола, поднялся.

В малом триклинии, где стены были украшены фресками с изображением мифических охот, было накрыто лишь на пятерых. Никаких рабов с опахалами, никаких льстивых сенаторов и шпионов. Только семья.

Когда император занял центральное ложе, он обвел взглядом присутствующих.

По правую руку от него возлежал старший сын и наследник — Публий Клодий Альбин. В свои тридцать пять Публий был ослепительно хорош собой: золотистые кудри, открытое, волевое лицо, широкие плечи и беззаботная, располагающая к себе улыбка. Он был любимцем армии, талантливым полководцем и человеком, который умел наслаждаться жизнью с тем же энтузиазмом, с каким рубил врагов.

Напротив Публия устроился Фауст. Младшему сыну едва исполнилось двадцать восемь, и он разительно отличался от брата. Темноволосый, с тонкими, аристократичными чертами лица, он выглядел задумчивым и даже мрачным. Фауст не любил звон мечей и запах казарм, хотя владел оружием не хуже любого центуриона; он предпочитал тишину библиотек, сухие колонки цифр и хитросплетения законов. Его ум был острее гладиуса, и Альбин прекрасно это знал.

Рядом с Фаустом расположилась Октавия, а по левую руку от императора находился ее муж, Марк Кассий Постум. Постум был ровесником Публия, галло-римским аристократом, чья верность Альбину была выкована в крови при Лугдуне. Он был крепким, надежным генералом без лишних амбиций, который вел себя за столом подчеркнуто скромно, понимая, что в кругу этой семьи он навсегда останется лишь «приемным сыном» — полезным, но чужим.

Немые рабы быстро расставили серебряные блюда с фазанами, запеченными в меду, наполнили кубки густым фалернским вином и бесшумно, как тени, растворились за дверями. Семья осталась наедине.

Поначалу беседа текла лениво и беззаботно — обсуждали скачки, цены на египетскую пшеницу и последние сплетни из бань. Но Альбин не любил тратить время впустую. Отодвинув нетронутое блюдо, он поднял кубок, и разговоры мгновенно стихли.

— Я принял решение, — голос императора прозвучал тяжело, как падающий камень. — Завтра мы выступаем. Публий. Ты отправишься со мной на Восток.

Старший сын радостно оскалился, поднимая свой кубок в салюте.

— Ты обязан побывать в своих будущих владениях, — продолжил Альбин. — Твои легкие должны привыкнуть к пыли пустынь, а твои глаза — к блеску парфянского золота.

Император повернулся к младшему сыну.

— Фауст. Ты назначаешься легатом-пропретором Британии. Под твоим верховным командованием будут также находиться все пограничные легионы Испании, Галлии и обеих Германий.

Фауст медленно кивнул, его лицо осталось непроницаемой маской, но в темных глазах мелькнула искра понимания.

— Эта часть Империи должна быть в железных, надежных руках, — веско добавил Альбин. — Запад — это источник нашей силы. Эти холодные земли подарили нам Рим десять лет назад. Ты должен удержать их.

— А на кого же ты оставишь сам Рим, отец? — лениво поинтересовался Публий, отпивая вино. — Сенату нельзя доверять даже управление публичным домом, не то что столицей мира.

Альбин медленно повернул голову и посмотрел на своего зятя.

— А в Риме останешься ты, Постум.

Галло-римлянин замер, кусок фазана так и остался на полпути к его рту. Он был потрясен, его глаза расширились от неожиданности. Оставить столицу Империи на него? На неродного сына?

— Это и твое наследие, Постум, — жестко сказал император. — Держи его крепко. Ради твоих детей. И ради моих внуков.

Постум торопливо отложил нож, его лицо побледнело от осознания свалившейся на него колоссальной ответственности. Он склонил голову почти до самой столешницы.

— Это немыслимая честь, Божественный. Ты можешь положиться на меня. Я не подведу. Клянусь Юпитером.

— Я знаю, — бросил Альбин. И в этот момент, словно невзначай, император посмотрел через плечо зятя, прямо в глаза своей дочери.

Их взгляды встретились. Это длилось лишь долю секунды, но в этом контакте было сказано всё. Они понимали друг друга без единого слова. Постум будет подписывать бумаги и принимать парады преторианцев, но Октавия — именно она будет по-настоящему править Римом. Она будет шептать решения в ухо своего послушного мужа, дергая за невидимые нити власти.

Публий и Фауст, перехватив этот взгляд, обменялись быстрыми, ироничными усмешками. Они тоже всё прекрасно поняли. В змеином гнезде семьи Клодиев не было секретов друг от друга.

Альбин снова перевел тяжелый взгляд на младшего сына.

— Прикрывай спину своему зятю из Британии, Фауст, — тихо произнес император. — И… прикрывай спину своей сестре.

Затем Альбин тяжело оперся о стол и обвел взглядом всех четверых.

— Помните главное. Мы — семья. Пока мы едины, пока мы действуем как один организм с одной волей, никто в этом мире не сможет и не посмеет отнять у нас Империю. Мы вырвали ее из глотки Востока. Мы не должны повторять ошибок прошлого. Посмотрите на Антонинов — они усыновляли чужаков и потеряли трон. Посмотрите на Юлиев-Клавдиев — они резали друг друга в спальнях и сгнили изнутри. Посмотрите на проклятого Севера — он не смог удержать даже собственных генералов. Мы будем другими. Мы будем стоять друг за друга насмерть.

— Да, отец, — эхом отозвались сыновья.

— Да будет так, государь, — склонил голову Постум.

— Аминь, — тихо, с легкой, почти издевательской улыбкой прошептала Октавия.

* * * * *

Чуть позже, когда луна уже высоко поднялась над Палатином, семья разошлась по своим покоям.

Младший сын императора вошел в отведенные ему роскошные комнаты, отделанные черным мрамором и слоновой костью. Отмахнувшись от раба, бросившегося снимать с него сандалии, Фауст приказал ему убираться. Оставшись один, он сбросил тяжелую тогу, оставшись в легкой тунике, и подошел к столу, заваленному свитками — отчетами интендантов из Лондиниума. Он развернул один из них, рассеянно пробегая глазами по колонкам цифр, отражающих закупки воска и дегтя для британского флота. Ладно. Завтра дочитаю. До отъезда еще есть время.

В тяжелую дубовую дверь осторожно, но настойчиво постучали.

Прежде чем Фауст успел ответить, дверь приоткрылась, впуская в комнату полосу света, и внутрь проскользнула Октавия. Она неслышно закрыла за собой дверь и с мягким щелчком задвинула тяжелый бронзовый засов.

Фауст отложил свиток и скрестил руки на груди.

— Ты с ума сошла, — ровным, почти равнодушным тоном констатировал он.

Октавия подошла ближе, ее глаза невинно распахнулись, хотя на губах играла дьявольская улыбка.

— А что такое? — промурлыкала она сладким голоском. — Разве сестре уже нельзя навестить своего любимого брата, который завтра уезжает в холодные туманы на самый край света?

— Отец убьет нас, если узнает, — Фауст покачал головой. — Он слишком старомоден для таких игр, знаешь ли. Он верит в чистоту римских нравов.

Октавия запрокинула голову и тихо, искренне рассмеялась.

— И с кем он тогда останется? С моим дорогим, правильным лопухом-мужем? — она презрительно фыркнула. — Клянусь членом Юпитера, Фауст! Это тебя он должен был оставить в Риме. Ты в сто раз умнее Постума и Публия вместе взятых.

— А тебя отправить в Британию? В туманы, дождь и болота пиктов? — Фауст шагнул к ней, его глаза потемнели. — Он не сделал бы этого. Он слишком тебя любит.

— А тебя, выходит, недостаточно, — парировала Октавия, не отступая ни на шаг. Она положила изящные ладони с длинными ногтями ему на грудь.

— Отец прав, когда говорит, что мы должны действовать сообща, — Фауст перехватил ее запястья, но не оттолкнул. — Тебе мало той власти, которая у тебя уже есть? Завтра Постум станет владыкой Рима, а значит, им станешь ты. Ты будешь править Сенатом. Разве этого недостаточно?

— Власти не может быть «много», Фауст, — Октавия с силой вырвала руки и обвила ими его шею, прижимаясь всем телом. От нее пахло мускусом, дорогим вином и неутолимой, безумной жаждой. — И мне надоело прятаться. Мне надоело дергать за ниточки из темных комнат и шептать на ухо дуракам. Я хочу сидеть рядом с тобой на троне. Открыто.

— Мы брат и сестра, Октавия.

— И что с того?! — ее глаза сверкнули фанатичным блеском. — Мы — кровь Альбина. Мы — живые боги на этой земле! Мы выше всех человеческих законов, выше морали этого трусливого плебса! Посмотри на Восток, куда уходит наш отец. Древние египетские фараоны женились на своих сестрах, чтобы не разбавлять божественную кровь. Птолемеи, Клеопатра… они правили миром как муж и жена, как брат и сестра!

— Вспомни, как кончили фараоны и Клеопатра, — криво усмехнулся Фауст, чувствуя, как от жара ее тела у него начинает кружиться голова. — Египет теперь наш. Они гниют в песках, а мы собираем с них налоги.

— Да! — торжествующе прошептала Октавия, впиваясь пальцами в его темные волосы. — И теперь мы — его фараоны. А следовательно, нам всё позволено, Фауст. И это… тоже.

Она жадно, с первобытной яростью впилась в его губы. Фауст издал глухой стон, сдаваясь тому безумию, которое всегда кипело в их венах. Забыв об осторожности, о воле отца и о богах, он грубо рванул тонкий шелк ее столы. Ткань с треском разорвалась, обнажая ее совершенное, горячее тело. Октавия ответила ему тем же, судорожно распуская шнуровку его туники. Они рухнули на тяжелое деревянное ложе, сплетаясь в клубок из плоти, порока и непомерной гордыни. И до самой глубокой ночи, пока Рим спал в преддверии новых войн, покои Фауста содрогались от их тяжелого дыхания и неистовой, разрушительной страсти людей, возомнивших себя равными богам.