Рома

Целую её, и весь мир срывается с петель.

Плевать на то, что дверь в кабинет не закрыта, на то, что нас могут услышать. И на то, что боюсь, что у меня окончательно к чертям сорвёт чердак, и уже будет очень сложно прийти в себя.

Есть только Мира. Здесь. Сейчас. Со мной...

Её губы настолько тёплые и мягкие... Настолько живые, настолько настоящие. Ч-чёрт... Это же просто улёт, какая она. Какая она вся — от сияющих глаз и искренней улыбки до трепета её хрупкой фигурки в моих руках...

Как долго она мне снилась... Как часто мелькала в мыслях, заставляя мучиться бессонницей. Но, чёрт возьми, это всё сейчас происходящее даже рядом не стояло с той фантазией, которую я гонял по ночам, лёжа и злясь на себя.

Сжимаю пальцы на её униформе — сдернуть бы её к чёрту... И удерживаю Миру крепко так, будто боюсь уронить. Кажется, что если не сожму её сильнее, она выскользнет и исчезнет. Внутри всё пылает. От сжимающего внутренности пламени, от острой нежности к этой упрямой колючке, к девчонке этой непокорной...

А она... Сначала теряется, замирает, а потом... отвечает.

И всё-ё.

Чёрт... Меня окончательно выносит!

Как только её пальцы оказываются в моих волосах — меня накрывает волной. Не удерживаю глухой стон, целую глубже, отчаяннее. Хочу сказать ей всё разом: что она нужна мне, что я давно пропал, что без неё — ничего. Ничего не было и больше не будет.

Когда она отстраняется, мне в грудь будто молотом ударяют.

— Что ты, блин, делаешь, Ермолов?.. — хрипло. — Зачем?..

Смотрю на неё — и вижу то же, что чувствую сам. Пульсацию эмоций. Тягу. Страх. Желание. Любовь. Да, чёрт возьми, любовь....

— За тем, что хватит, ясно? — вырывается у меня. — Хватит этой хренью заниматься — я устал притворяться. Ты мне нужна. Не могу без тебя, Мира. Не могу.

— Даже если и так, я не...

— Не ври, — тут же осекаю её, злясь. — Ты думаешь, что я слепой идиот? Я же всё вижу, Одинцова. Вижу, как ты смотришь на меня.

— Как я смотрю на тебя?

Злится. Хмурится и отводит взгляд — понимает, о чём я. Её скулы раскраснелись, глаза горят, и в этих глазах все ответы на мои вопросы.

— Так же, КАК и я смотрю на тебя, — припечатываю жестко.

— Это... ничего не изменит, — отвечает она, и это становится последней каплей.

У меня срывает резьбу.

— С чего это нахрен ничего не изменит? — рычу я, но получаю лишь отпор от неё.

Она спорит. Отталкивает. Говорит про деньги, про разные миры, долбанные "круги", про пропасть между нами.

Каждое её слово становится ударом поддых, но я готов сражаться.

Но и Мира не отступает. Она в ярости кричит: про Анапу, какие-то долбанные плацкарты... Припоминает мне "нищебродку". Режет без ножа по живому. Но с этого всё и началось — с нашего противостояния — противостояния представителей разных миров...

Я всё это слушаю, и меня прошивает ярость. Не на неё, а на себя. Это ведь я опустил её ниже плинтуса, я вбил ей в голову, что она хуже меня, потому что я "там" — наверху, а она... И весь этот чёртов мир вместе со мной убеждал и убеждает её, что она хуже, что мы не сможем быть вместе, потому что мы из разных слоёв общества... "Кругов", гори они огнём.

А потом она вырывается. Говорит про моего отца и его мнение, упоминает свою сестру, которая обожглась с каким-то мажорным муд*ком. Про страх остаться выженной до тла, после того, как мне надоест с ней играть, и я разобью ей сердце...

У меня внутри всё перемалывается, перетирается... Превращается в месиво, а потом растекается ядом по жилам. Пытаюсь сказать ей, что всё это бред....

Но она лишь качает головой. Слезы блестят на её щеках, и мне хочется взвыть от этого...

— Ничего не выйдет, — наконец произносит она. — Хватит уже!

И это звучит как приговор.

Тянусь к ней, почти ухватываю, но секунда — она уже у двери.

— Мира!

Зову её, но какое там — она стремглав убегает.

Вылетаю следом.

Кофейня замирает. Люди пялятся. Персонал шепчется. Кто-то охает. Кто-то ошарашенно открывает рты, забыв про всё на свете.

Краем глаза замечаю Милоша. Он сидит, развалившись за своим столиком и, округлив глаза, присвистывает

Но мне плевать. На всё плевать. Главное — Мира.

Вылетаю из кофейни. Одинцова уже на крыльце. Чёрт возьми, на морозе, в одной униформе...

Снег валит хлопьями, а ей хоть бы хны... Так и доиграться можно ведь!

Дверь за мной захлопывается. Звякает колокольчик. Мира оборачивается — невероятно бледная, растерянная. У меня сердце сжимается.

— Мира, давай успокоимся и спокойно поговорим, — говорю я почти строго. — Но сначала зайди уже внутрь. Тут холодно, а ты...

Она пытается шагнуть ко мне. И тогда... У меня перед глазами всё сжимается в одну точку, когда замечаю, что она начинает падать.

— Чёрт! Одинцова!

У меня останавливается сердце, но я делаю рывок. И с облегчением понимаю, что успеваю.

Ловлю её.

Крепко удерживая в руках, прижимаю к себе и вдруг понимаю, что у неё жар.

— Боже… — шепчу, прикладывая её ладонь к своей щеке. — Капец какая температура у тебя шарашит, Одинцова... Почему же ты молчала?..

Господи, да она не просто горит. Пылает.

— Рома… — едва слышно роняет она сквозь приоткрытые губы. — Я...

— Тише, тише, сейчас, — шепчу я, быстро набирая Наде на мобильник. — Я здесь. Всё будет хорошо.

— Роман Владимирович! Вы мне звонили! — Надя вылетает из кофейни. Глаза огромные, фартук перекошен. — Что... О, Боже! Мира!

— Надя, быстро неси жаропонижающее! — ору через плечо. — Бегом! Пальто её захвати.

Надя нервно кивает, тут же разворачивает и снова исчезает за стеклянной дверью.

Мы накидываем на Миру пальто. Надя суёт мне стакан с жаропонижающей шипучкой и мне удается кое-как дать его Мире. Поддерживаю её голову, бужу. Одинцова приоткрывает глаза и послушно выпивает почти всё лекарство. Отлично.

— Всё, малышка, всё, — шепчу. — Потерпи.

Несу её к машине, провожаемый ошарашенным взглядом Нади. Но мне плевать на всё и на всех. Главное — помочь Мире. Она у меня на руках, а я едва чувствую её вес — лёгкая, как пёрышко. Почти невесомая.

Укладываю её на сиденье, пристёгиваю. Сажусь за руль, стартую.

Еду максимально аккуратно, но на скорости. К счастью, в городе сейчас нет пробок, и мы доезжаем довольно быстро.

Районы проносится мимо один за другим. Я смотрю на Миру каждые две минуты, пытаясь понять, не стало ли ей хуже.

— Только держись, малышка, изо всех сил, — бормочу, въезжая в уже знакомый двор её дома. — Слышишь? Только держись...

Не помню, как оказываюсь у двери подъезда. Мира у меня на руках, но я дотягиваюсь до звонка плечом и звоню.

Дверь открывает Ульяна — удивленная, в спортивном костюме и с торчащими в стороны светлыми кудряшками.

Уля хлопает глазами, глядя на меня, но когда её взгляд опускается, и она видит Миру у меня на руках, мгновенно бледнеет.

— Господи… — Не скрывая ужаса, выдыхает она. — Мира?!

— У неё высокая температура, — быстро сообщаю я, проходя в прихожую. — Нужен врач.

— Температура?! — дрожит Уля, она дотрагивается до лба сестры, затем в ужасе прижимает руку к груди. — Какая высокая! Из-за этого она потеряла сознание?! Боже мой! Нужно звонить в скорую!

На ходу скидываю ботинки и сразу же иду в комнату, куда показывает Ульяна. Мира у меня на руках — горячая и беспомощная, и у меня сердце сжимается от бессилия.

— Я уже вызвал своего врача, — коротко сообщаю Ульяне, суетливо ищущей свой телефон. — Это хороший врач, и у него хорошая бригада в частной элитной больнице. Они вот-вот приедут.

И в эту же секунду в домофон звонят.

Уля убегает в прихожую. Слышу голос Колесникова — быстро они, как всегда.

Аккуратно укладываю Миру на кровать. Снимаю с неё пальто, поправляю подушку. Она дышит ровно, но лицо всё ещё бледное. Жар, скорее всего, только-только начинает спадать.

Павел Арсеньевич проходит в комнату, здоровается.

— Будить не будем, — сразу говорит он.

Минут пять он и его медсестра осматривают Миру. Мы с Ульяной пока ждём на кухне. Уля дрожащими руками наливает мне чай, замечаю, что плачет, хотя и пытается скрыть это.

От ужина отказываюсь. А к чаю толком и не притрагиваюсь — не до этого, если честно. И только, когда Колесников с медсестрой выходят на кухню и сообщают, что у Миры сейчас в целом стабильное состояние, позволяю себе выдохнуть.

— Что ж, — говорит Колесников и поправляет кончики усов. — Сильная простуда, чего уж там. Тут и вирус пристал. Температура, конечно, у Миры очень высокая, но мы добавили жаропонижающего. Ей уже вот-вот станет легче. Конечно, надо понимать, что девушке нужен хороший отдых — организм дал сбой. И если пока ничего критичного, то если не вылечится и снова продолжить нагрузку в той же мере, то у этого могут быть нехорошие последствия.

Колесников внимательно смотрит на Ульяну — та бледная с огромными глазами и дрожащими губами, кивает ему раз пять.

— Все лекарства выписал, рецепты оформил. Главное — отдых и обильное питьё. Сейчас пусть поспит. Я приеду завтра, когда она проснётся, осмотрю ещё раз.

— Точно всё нормально? — спрашиваю я. — Не нужно в больницу?

Павёл Арсеньевич переводит на меня взгляд и тепло улыбается.

— Рома, всё в порядке. Не переживай.

— Хорошо. Вам я доверяю, как себе, — выдыхаю я. — Лекарства сейчас же закажу. Курьер привезет через час...

— Одну минутку, я дам деньги, — мяукает Уля, но мой мрачный взгляд осекает её.

— Никаких денег. Я всё сам оплачу.

— С..спасибо, Рома... - шепчет Ульяна и, всхлипнув, вытирает слёзы.

Когда врач уходит, квартира погружается в странную тишину.

— Я чай поставлю — этот уже остыл, — тихо говорит Уля. — И… всё-таки, может быть, поужинаешь?

— Чай поставь, — киваю я. — А вот ужинать не буду, но спасибо.

Встаю из-за стола и иду в комнату Миры. Сажусь в кресло у окна так, чтобы видеть кровать. Минут через пять Ульяна приносит чай и, некоторое время побыв рядом с сестрой, уходит спать. О сне я даже думать не могу, какое там.

Держу чашку, обжигающую ладони, и смотрю на Миру.

Смотрю на неё и думаю, что никогда в жизни не боялся так сильно. Ни за отца. Ни за свою жизнь. Ни за кого вообще.

Ночь тянется бесконечно.

Я не сплю. Просто сижу и смотрю, как она дышит. Как иногда хмурится во сне. Замечаю, что температура падает, и как раз в этот момент мне приходит на смартфон сообщение...

Открываю мессенджер. И едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться.

Едва слышно прикрываю дверь в комнату Миры. Накидываю пальто на плечи, беру ключи от машины, телефон, покидаю квартиру. Ночь глухая, тихая.

Выхожу из подъезда и застываю на крыльце. Заснеженный двор, темные окна домов, путанные ветви деревьев над головой. Ни-ко-го. Ну и где этот урод? Достаю телефон и снова открываю короткое сообщение.

"Буду у её подъезда. Выходи. Надо поговорить".

Го*нюк.

Зло выдыхаю и убираю телефон в карман. Ругаюсь про себя, осыпая Милоша нецензурными выражениями почём зря. Нашёл время, придурок. Надо же, как только уведомление о готовности документов о передаче машины пришло, так сразу нарисовался. До завтра подождать не мог? Выдернул меня от Миры, когда она в таком состоянии... Придурок. Надо вот мне идти и базарить с ним сейчас.

Делаю несколько шагов вперёд, и наконец-то вижу его. Выходит из-за припаркованных машин, будто специально стоял там и испытывал моё терпение. Вцепляюсь взглядом в эту щёгольскую фигуру. Милош подходит к подъезду и останавливается напротив, под фонарём.

— Ну что, смотрю, доигрался ты, Ермолов? — тянет он с ленивой ухмылкой. — Попал по полной. Влюбился в Мирусю по самое "не балуйся", а?

Сжимаю челюсть.

— Тебя забыл спросить, — рычу. — Скажи спасибо, что я слишком занят и не могу тебе навалять по полной программе за то, что ты сегодня снова к Мире полез, несмотря на наш уговор.

Он отмахивается, будто речь о чём-то мелком.

— Да что ты, а? Ермолов? Не лез я к ней, — нагло усмехается. — Так, поздороваться подошёл. И кофе заказать.

Чувствую, как кровь начинает закипать.

— Мне по барабану, ясно? Чего ты там зашёл. Мы договаривались. Так что как минимум на мою помощь в твоём проекте не рассчитывай, — говорю холодно. — Можешь моему отцу хоть всю плешь проесть — ничего не выйдет.

Он щурится.

— Ну ты га-ад… — тянет. — Так ревнуешь?

— А полезешь к ней ещё раз, — продолжаю жёстко. — Добавлю лещей посерьёзнее. Или дядя добавит.

Ухмылка с его лица наконец-то сползает.

Медленно. Очень медленно.

Впервые прищучило его. Вот и поделом.

Красовский мрачнеет. Становится другим — лицо его искажается от холодной ярости, взгляд черных глаз становится невыносимо злым. Даже лицо меняется на пугающую гримасу.

Вот и он, настоящий Милош.

— Ключи от тачки, — рычит он.

Достаю ключи из кармана и кидаю ему. Они звякают, падая на асфальт.

— Подавись.

Я заранее всё убрал из машины — так что пусть катится. Документы переоформлены, так что вопрос снят.

— Домой на такси поедешь? — усмехается Красовский, поднимая ключи.

— Тебе какое дело?

Он пожимает плечами и разворачивается.

Я уже собираюсь заскочить в подъезд, чтобы поспешить вернуться к Мире, но... Но.

— Ермолов.

Замираю.

Милош стоит теперь уже у своего мерса и сверлит меня странным взглядом.

— Как думаешь, — говорит он лениво, — что бы сказала Мируся, если бы узнала всю правду? Пусть было... Но БЫЛО же.

Медленно разворачиваюсь. Так, словно бы нахожусь под водой. Смотрю на него пристально. Прицельно.

— Думаешь, я с тобой церемониться буду, если она узнает? — тихо спрашиваю. — Попробуешь вякнуть — тебе конец, Красовский. И твоему бизнесу тоже. Так и знай.

Захожу в подъезд, возвращаюсь в квартиру. Здесь темно и тихо, так словно бы я не уходил. Мира спит. Температура спала, и я зову Ульяну, чтобы переодела её. После возвращаюсь в комнату и снова сажусь в кресло. Не сплю. Наблюдаю, думаю..

Но под утро глаза закрываются сами.