Иди уже к ней

Я поправляю наушники, стараясь выглядеть так, будто не потею под этими прожекторами. Или, может, это давление делает воротник влажным. Радиостудия оказалась меньше, чем я ожидал. Тусклое освещение, звукоизоляция, красная мигающая табличка «В эфире» над окном аппаратной. До сих пор не понимаю, как позволил менеджеру уговорить меня на интервью в прямом эфире, а не на заранее записанный подкаст или что — то, что можно было бы отредактировать, если бы я выставил себя дураком.

Но нет. Живое радио. Чёрт возьми. Убейте меня.

Ты собираешься выступать перед тысячами людей следующие шесть месяцев, — замечает голос в голове.

Верно, — соглашаюсь я.

Может, это интервью — хороший способ попробовать свои силы. Подготовиться к бесконечному вниманию, которое меня ждёт.

Тур начинается через четыре дня в Бостоне, потому что это родной город ирландской матери Молли Мэй, которая будет за кулисами во время концерта. Хотя я рад познакомиться с ней, я бы предпочёл, чтобы за кулисами была Блейк, но от неё не было вестей с тех пор, как судьба свела нас на улице в Трентоне.

Я называю это судьбой, потому что отказываюсь признавать, что Спенсер и Спенсер Ханц были правы насчёт привидения, распространяющего свою любовную магию.

— И это был «Смотритель маяка» Уайатта Грэхема, — щебечет в микрофон ведущая Эшли.

Её соведущий — большой лысый шутник по имени Хьюи, и мы втроём втиснулись в эту жаркую студию, как булочки в духовку. Они классные, если не обращать внимания на привычку Хьюи выделять каждое второе слово.

— И вам, ребята, повезло, — говорит Хьюи слушателям, — потому что Уайатт Грэхем сейчас с нами в студии.

— И выглядит он, надо сказать, отлично, — подхватывает Эшли, подмигивая мне.

— Эта песня, — обращается ко мне Хьюи. — Количество прослушиваний зашкаливает, и она только что получила рецензию в Rolling Stone. Критики называют её сырой*, дерзкой и чертовски грустной. Так что я хочу знать, кто тебя обидел? (*популярный эпитет для музыкальной композиции в значении «натуралистичный, реалистичный, даже надрывный. «сырые эмоции»).

Я не могу не усмехнуться.

— Грустной, да? Я думал, она скорее романтичная, чем грустная.

— Очень романтичная, — соглашается Эшли, кивая. — Масштабная песня. Масштабные чувства. Можно ли ожидать того же от остального альбома?

— Думаю, да. Я работал с Тоби Додсоном, который отлично умеет извлекать эмоции и выжимать лучшее из каждого трека.

— И сколько песен нам ждать?

— Десять, плюс бонус — трек, — говорю я, потому что пиарщик, с которым меня связал лейбл, сказал, что нужно подогревать интерес к бонус — треку. Видимо, люди их обожают. — Не терпится, чтобы все их услышали.

Хьюи, ухмыляясь, грозит мне пальцем.

— Ну — ну, не думай, что я не заметил, как ты уходишь от вопроса. Итак. «Смотритель маяка». Трек о реальной девушке?

Я почесываю щетину на подбородке. Сегодня утром я забыл побриться, потому что готовился к этому радиоэфиру. Сестра весь день задавала мне вопросы по телефону. Она пыталась застать меня врасплох несколькими, и это был один из них. Я должен сказать, что моя музыка ни о ком конкретном, но когда я собираюсь произнести отрепетированную фразу, я внезапно не могу этого сделать. Потому что весь этот альбом — об одном конкретном человеке, и было бы неправильно это отрицать.

— Он о реальной девушке, — хрипло говорю я, и оба ведущих теперь ухмыляются.

— О — о — о, у нас есть муза, — говорит Хьюи.

— Да.

— И вы с этой музой, — дразнит Эшли. — Вы вместе?

— В данный момент нет, — признаю я, и тут же хочу ударить себя.

Первое, что сказал пиарщик: не обсуждай личную жизнь. И вот он я, говорю о Блейк.

Быстро пытаюсь сменить тему.

— Но не все треки в альбоме о любви. Есть один, который исследует тему семьи, — начинаю я, но это только открывает дверь для вопросов о моей матери, что приводит к двухминутному обсуждению того, насколько она невероятна. И да, мама невероятна, но я должен был придерживаться темы и продвигать свою работу, а не её.

Мы как раз обсуждаем, насколько плодовита моя мать и в каких жанрах она пишет, когда я замечаю, что продюсер в аппаратной прикладывает руку к микрофону. Затем то же самое делает Эшли, сидящая в своем мягком кресле, и в следующую секунду она радостно смеется и прерывает Хьюи на полуслове.

— Ребята, извините, что прерываю, но у нас сюжетный поворот. К нам на линию дозвонилась некая девушка, утверждающая, что она муза.

Мои плечи напрягаются.

— Что?

За стеклом продюсер беззвучно произносит слова «третья линия».

— Мы подключаем её прямо сейчас, — объявляет Эшли. Она нажимает кнопку, которая, как я понимаю, заглушает всех нас, потому что она подмигивает мне и говорит: — Просто подыграй, милый. Это, наверное, какая — то ненормальная, но слушатели такое обожают.

В наушнике раздаётся щелчок, а затем нервный голос разносится в эфире.

— Привет.

Моё сердце подпрыгивает к горлу.

Это... не ненормальная.

— Как дела?

На моих губах появляется улыбка. «Привет, как дела?» Она звонит на живое радио, и это её вступительная фраза?

— А с кем мы говорим? — весело спрашивает Хьюи.

— Э — э — э. Простите. Я не планировала это заранее. Просто увидела в ваших соцсетях, что вы делаете эту передачу, и не смогла не позвонить. — Она делает паузу. — Кстати, я обращаюсь к Уайатту, а не к вам, Хьюи.

Я давлюсь смехом.

Эшли смотрит на меня.

— Вы двое знакомы?

Когда я киваю, она жестом показывает, чтобы я говорил вслух, и я вспоминаю, что мы в эфире.

— Да, мы знакомы, — говорю я, не в силах скрыть улыбку.

Хьюи снова вступает.

— Вы так и не представились, муза.

— О. Точно. Меня зовут Блейк.

— Хорошее имя, — говорит он ей.

— Могу я теперь поговорить с Уайаттом? — спрашивает она со вздохом.

Хьюи хихикает.

— Даю разрешение, муза.

Мой пульс бешено колотится, пока я жду продолжения.

— Так... да... я провела последние несколько дней, пытаясь придумать идеальный способ унизиться, потому что мне сказали, что только так я смогу тебя вернуть, — говорит Блейк, и все в студии выглядят такими восторженными, будто выиграли в лотерею.

Думаю, это, наверное, самое захватывающее, что когда — либо случалось на этой радиостанции. Даже Эшли дрожит от волнения.

— Веснушка, — начинаю я. — Тебе не нужно...

— Даже не смей её перебивать, — упрекает Хьюи.

— Я знаю, что всё испортила. — Голос Блейк дрожит. — Оттолкнула тебя, и наговорила всего, и хотела бы забрать свои слова назад. Я не буду повторять это здесь, потому что не хочу, чтобы весь мир знал о наших делах. Может, только о части наших дел. Я много чего наговорила, но одного так и не сказала: я люблю тебя.

Я хватаюсь за край стола, внезапно почувствовав слабость. Эти слова, сказанные мне на ухо — и, судя по всему, всем остальным тоже, — вызывают во мне бурю эмоций.

— Я люблю тебя, — повторяет она. — Я люблю, как ты смотришь на меня так, будто я достойна того, чтобы писать обо мне песни. Я люблю то, как ты видишь меня. По — настоящему видишь. И я скучаю по этому. Я скучаю по тому, чтобы быть увиденной тобой, и я не могу прожить ещё один день, не чувствуя этого. Что тебя нет рядом.

У меня щиплет глаза, и я боюсь, что вот — вот расплачусь. На живом, блин, радио.

— Ты был прав. Я тоже рассказывала себе истории. Что я не особенная по сравнению с другими. Думала, что если спрячусь на заднем плане, никто не заметит, какая я непримечательная. Но знаешь что? Мне не нужно никого впечатлять, кроме себя. И, может, тебя, потому что я хочу, чтобы ты гордился мной.

Гордился ей? Господи Иисусе. Думаю, я никогда в жизни не был так горд. Девушка моей мечты признается мне в любви в прямом эфире на гребаном радио. Это та магия, о которой поют такие, как я.

— Так что если ты говорил серьёзно, и ничего не изменилось, то, может, когда закончишь интервью, ты сможешь спуститься в вестибюль, потому что я сейчас там, — говорит Блейк. — Жду тебя.

Тишина. Вся студия замерла и молчит. Даже у Хьюи слегка затуманенный взгляд.

Сглотнув, я смотрю на ведущих.

— Вы не рассердитесь, если я уйду?

Эшли издаёт сдавленный, писклявый смешок.

— Боже мой, иди уже к ней.

Я срываю наушники и в мгновение ока оказываюсь за дверью. Бегу по узкому коридору к лестнице, потому что на станции всего два этажа, и я не собираюсь ждать чертов лифт. Несусь вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и через несколько секунд врываюсь в вестибюль.

Вот она. Выглядит прекрасной, как всегда. На ней джинсы и толстовка. Моя толстовка, понимаю я. Это моя старая толстовка с логотипом группы, которую она, должно быть, забрала с Тахо. Я даже не заметил, что она пропала.

Её волосы заплетены в косу, пряди падают на глаза, и она убирает их за ухо, прежде чем бросить улыбку в мою сторону. Улыбку, которая останавливает мой мир.

На мгновение я замираю. Не свожу с нее глаз. Боюсь, что если моргну, она исчезнет.

Затем она говорит:

— Привет, — и плотину эмоций прорывает.

Я в три шага подлетаю к ней и заключаю её в объятия. Она обнимает меня в ответ, крепко прижимаясь и вцепившись в меня.

Когда она поднимает на меня взгляд, я вижу искренность, сияющую в её глазах.

— Я имела в виду все, что сказала. Я люблю тебя, Уайатт. Мне так жаль. После больницы я просто... Кажется, я немного сошла с ума.

— Я не злюсь, детка. Я же сказал тебе, что буду ждать.

И я ждал, потому что всегда знал, что она вернётся ко мне. Что то, что было у нас этим летом, было не просто фантазией или красивым сном. Это было реально. Я чувствовал это, и она тоже.

— Я боюсь, — признаётся Блейк.

— Чего?

— Как сильно я тебя люблю. Как сильно хочу быть с тобой. — Её голос дрожит. — Я боюсь, что есть кто — то другой, кто может сделать тебя счастливее, чем я.

— Господи, Веснушка. Это невозможно. Никто другой не вызывает у меня таких чувств, как ты. — Я глажу её по щеке. — Помнишь ту ночь на крыше лодочного сарая? Ты сказала, что хочешь быть чьей — то одержимостью. Их погибелью. Что ж, ты моя, Блейк Джозефина Логан. Хочешь одержимости? Я думаю о тебе каждый божий день. Когда мы в одной комнате, мне приходится заставлять себя не смотреть на тебя слишком долго, потому что я знаю, что не смогу отвести взгляд.

Её глаза наполняются слезами, и я провожу большими пальцами по их уголкам, ловя слёзы, прежде чем они упадут.

— Я люблю тебя. — Мой голос становится хриплым, и мне приходится остановиться, чтобы прочистить горло. — Мне нужно, чтобы ты сказала, что веришь мне.

— Я верю тебе...

Я впиваюсь в ее губы поцелуем, не дав ей договорить, — так, как хотел сделать с тех пор, как мы уехали с озера Тахо. Она встаёт на цыпочки и целует меня в ответ, голодно и отчаянно, будто она скучала по этому так же сильно, как и я. Мы стоим и целуемся в вестибюле радиостанции в Бостоне, забыв обо всем на свете.

К тому времени, как я отстраняюсь, мое дыхание становится прерывистым.

— То, что ты здесь... — Я сглатываю, смачивая пересохшее горло. — Значит ли это, что ты едешь со мной в тур? — Я быстро добавляю: — Ничего страшного, если ответ «нет»...

— Да, — перебивает она, её глаза сияют. — Ответ, очевидно, да, Уайатт.

— А как же учёба?

— Я заканчиваю досрочно.

— А подкаст?

— Мы будем записывать его по видеосвязи, пока я не вернусь.

Моё сердце никак не успокоится, бешено колотясь о рёбра.

— Ты правда это делаешь? Ты едешь со мной?

— Да. — Её глаза, эти великолепные голубые глаза, сияют уверенностью. — Нет места, где бы я хотела быть больше.

ДРУЗЬЯ ДИНА

ЭЛЛИ ХЕЙС: Простите, что создаю ещё один групповой чат, но я начинаю волноваться, и думаю, нам нужно родительское собрание.

ЭЛЛИ ХЕЙС: Мальчики до сих пор не разговаривают.

ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ: Дайте им время.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Они сами разберутся.

ЭЛЛИ ХЕЙС: Прошёл уже почти год! Бренна, поддержи меня.

БРЕННА КОННЕЛЛИ: Я отказываюсь участвовать, пока вы не вернете чату прежнее название.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: У него не было названия!

БРЕННА КОННЕЛЛИ: Вот именно.

ЭЛЛИ ХЕЙС ИЗМЕНИЛА НАЗВАНИЕ ГРУППОВОГО ЧАТА НА «ГРУППОВОЙ ЧАТ»

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Убери отсюда свою безликую хрень, Кошечка Элли.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС ИЗМЕНИЛ НАЗВАНИЕ ГРУППОВОГО ЧАТА НА «ТОЛЬКО КРАСИВЫЕ»

БРЕННА КОННЕЛЛИ: Это я принимаю.

ЗОЛОТЫЕ МАЛЬЧИКИ

УАЙАТТ ГРЭХЕМ: Эй Джей, я только что узнал, что ты не приедешь на озеро Тахо этим летом. Какого хрена? Я тебя сто лет не видел.

ЭЙ ДЖЕЙ КОННЕЛЛИ: Ты был в туре.

УАЙАТТ ГРЭХЕМ: Тур закончился два месяца назад...

ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Чувак, ты, блин, приедешь на Тахо.

ЭЙ ДЖЕЙ КОННЕЛЛИ: Я работаю.

ЭЙ ДЖЕЙ КОННЕЛЛИ: И я уже говорил вам перестать задавать мне вопросы в этом чате. Только семейные экстренные случаи, иначе я выхожу. В следующий раз пишите мне лично.

ГРЕЙ ДЭВЕНПОРТ: Охренеть как драматично.

ГГ

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Бро, если они реально поженятся, мы наконец станем родственниками.

ДЖОН ЛОГАН: Думаешь, Дин и Так нам завидуют?

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Очевидно.