Только ты и я

Стук в дверь застаёт меня врасплох. Дедушка всё ещё на игре по керлингу, поэтому я вскакиваю с дивана и иду открывать. Я хмурюсь, открывая дверь, уже готовая разозлиться на того, кто решил заявиться без предупреждения после восьми, поэтому замираю, увидев на крыльце Уайатта.

С Горячим Парнем в руках.

Мой рот открывается от шока. Я перевожу взгляд с тостера на его разбитые костяшки, затем поднимаю глаза к его лицу.

— Что ты сделал?

Уайатт пожимает плечами.

— Он усложнил задачу больше, чем нужно.

Вопреки себе, я смеюсь.

— О боже. Заходи.

Он входит в дом, но не проходит дальше прихожей. Он протягивает мне Горячего Парня, и я с благодарностью принимаю тостер, окинув взглядом Уайатта. Он хорошо выглядит. Очень хорошо. Боже, я скучала по каждому сантиметру этого прекрасного лица.

Я с облегчением вижу, что на нём нет синяков. Насколько я могу судить, все повреждения ограничиваются костяшками, что обнадёживает. Надеюсь, он ударил Айзека по его глупому, ворующему тостеры лицу.

— Не могу поверить, что ты дрался с ним из — за тостера.

Губы Уайатта дёргаются в подобии улыбки.

— Ну, ты с ним всё лето воевала. Моя разборка длилась минуты четыре.

Мне хочется его отругать, но я не могу. Я слишком тронута тем, что он сделал. И слишком засмотрелась на то, как он прекрасен.

— В общем. Это всё, зачем я пришёл. Просто хотел занести его. — Он поворачивается к двери.

— Подожди.

Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

Взгляд Уайатта возвращается ко мне.

— Не хочешь остаться, выпить или еще что — нибудь? В смысле, это самое меньшее, что я могу сделать после того, как ты подрался с моим бывшим в мою честь.

Он колеблется. Потом его взгляд смягчается, и он кивает.

Мы идем на кухню, и я понимаю, что у меня нет ничего, кроме красного вина. Дедушка Тим почти не пьет, но держит наготове несколько бутылок мерло для гостей.

— У нас только красное, — говорю я.

— Я выпью бокал.

Я наливаю нам обоим и протягиваю ему бокал. Мы стоим по разные стороны барной стойки. Мой взгляд снова падает на его правую руку, на разбитые костяшки пальцев.

— Наверное, тебе не стоило этого делать, — с сожалением говорю я. — Айзек злопамятный.

— Я бы сделал это снова.

Пьянящий вкус обволакивает язык и стекает по горлу, но не расслабляет. Тишина, повисшая на кухне, напряжённая и гнетущая. Густая от всего, что случилось в прошлый раз, когда мы виделись; тяжёлая от того, что мы потеряли; искрящаяся от того, чего я всё ещё так сильно хочу.

Я так скучала по нему. Настолько, что физически чувствую, как болит грудь.

— Как там учёба? — наконец спрашивает он.

Я сглатываю. Похоже, мы будем вести светскую беседу.

— Ужасно, — признаюсь я. — Мне скучно и противно. На этой неделе у меня встреча с научным руководителем, чтобы обсудить возможные варианты.

Уайатт хмурится.

— Какие варианты?

— Досрочный выпуск. Возможно, у меня будут зачеты за те два летних курса, которые я прослушала на втором курсе. А если нет, то, может быть, я смогу закончить год онлайн, вместо того чтобы посещать занятия. Мне просто так надоело находиться в кампусе.

— А как же сестринство?

— Я практически отошла от дел. Я пыталась официально выйти из сестринства, но Шей — наш новый президент — не позволила. — Я закатываю глаза. — Она сказала, что это плохо отразится на репутации «Дельта Пи». Так что я по — прежнему являюсь сестрой и должна платить взносы за год, но меня не заставляют участвовать в каких — либо мероприятиях.

— Наверное, это хорошо.

— Да. — Я смотрю на него поверх бокала. — Как продвигается работа над альбомом?

— Начинаем записывать на следующей неделе. Я нервничаю, — признаётся он.

— У тебя всё получится.

На кухне снова воцаряется тишина. Мы пьем под гудение холодильника, и молчание затягивается так надолго, что мне приходится отвести взгляд.

Он нарушает тишину первым, его низкий, хриплый голос прорезает напряжение.

— Ничего не изменилось, Веснушка.

Я ставлю бокал, потому что рука слишком дрожит.

— Что ты имеешь в виду?

— С моей стороны ничего не изменилось. Я всё ещё люблю тебя. Всё ещё хочу быть с тобой. Я просто жду, когда ты скажешь, что тоже этого хочешь.

У меня перехватывает дыхание, в груди все сжимается от боли.

— Это не так просто.

— Да, просто. — Разочарование пронизывает его слова. — Я любил тебя на Тахо. И я люблю тебя сейчас, здесь. Всё, что тебе нужно — это... поверить мне.

— Я не знаю, во что верю. Я всё ещё такая, блин, развалина. Моя голова постоянно кружится. Гормоны скачут. Я всё время плачу. Я даже не могу понять, реальны ли мои чувства.

В его глазах читается боль.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, любишь ли ты меня?

От беспомощности у меня сводит живот. Я кладу обе руки на столешницу, чтобы успокоиться.

— Я говорю, что я на эмоциональных качелях, и пока снова не почувствую себя собой, не могу быть уверена в том, чего хочу. И не могу дать ответы.

На мгновение его лицо напрягается, но потом он сглатывает и расслабляет челюсти. Уайатт медленно сокращает расстояние между нами.

Я прерывисто вздыхаю, разрываясь между тоской в груди и гнетущим грузом сомнений. Он никогда не говорил мне, что любит меня, до того, как я забеременела. Он утверждает, что чувствовал это, но мой разум твердит, что это неправда, и тьма внутри меня хочет оттолкнуть его за это.

Но когда он медленно приближается, и я шепчу: «Уайатт», я не уверена, прошу ли я его подойти ближе или остановиться.

Он убирает прядь волос с моего лица, и его прикосновение такое нежное, такое осторожное, что я едва сдерживаю слезы.

— Скажи мне уйти, — хрипло говорит он.

Я не говорю.

Не могу.

Вместо этого я протягиваю руку и провожу пальцами по его подбородку, чувствуя, как он напряжен.

— Я не хочу, чтобы ты уходил.

Этого достаточно. Я моргаю, и его губы оказываются на моих. От него пахнет вином и едва уловимым дымом, и я гадаю, не вернулся ли он к этой привычке. Если так, то, надеюсь, не из — за меня.

Его губы скользят по моим, и я сбита с толку его поцелуем. Он такой медленный, такой осторожный. Я никогда не чувствовала от Уайатта такой сдержанности.

— Поцелуй меня по — настоящему, — шепчу я. — Как раньше. Пожалуйста.

Эта просьба, кажется, разрушает его. Со сдавленным звуком он целует меня снова, на этот раз глубже, и моё тело загорается под его прикосновением. Я приоткрываю губы, и его язык скользит внутрь. Когда он касается моего, электрический разряд пронзает меня.

Когда он отстраняется, моё дыхание застревает в лёгких. Боже, какой у него взгляд. Как будто я — единственное, что имеет для него значение во всём мире. Или, может, я просто проецирую то, что хочу видеть, но мне всё равно.

— Пойдём в мою комнату, — говорю я.

— Ты уверена?

Уверена ли я? Нет.

Это плохая идея? Вероятно.

Собираюсь ли я его остановить? Ни за что.

Вместо ответа я беру его за руку и тяну к лестнице. Мы не произносим ни слова, поднимаясь в мою спальню. Я закрываю и запираю дверь, и мы стоим в тусклом свете ночника, который я забыла выключить раньше, глядя друг на друга.

Я скучала по тебе. Слова жгут язык. Но я не думаю, что смогу произнести их вслух, не дав волю эмоциям.

Он делает шаг ко мне, обхватывая моё лицо обеими руками. И снова прижимается ко мне губами. Он ведет ими по моей челюсти, спускается к шее, и от каждого поцелуя у меня перехватывает дыхание. Но он теряет контроль. Я чувствую это по тому, как он запускает пальцы в мои волосы и тянет их, чтобы приблизить мои губы к своим. Я слышу это по стону, который вырывается из его груди, когда мой язык оказывается у него во рту.

— Я скучал по тебе, — шепчет он между поцелуями. Его дыхание прерывистое. — Так чертовски сильно скучал.

Я не отвечаю тем же. Просто целую его снова, и он прижимается своим телом к моему, будто в мире недостаточно места, чтобы мы существовали порознь. Когда я чувствую его эрекцию у своего живота, издаю беспомощный, жадный стон.

— Позволь мне позаботиться о тебе сегодня, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты просто... отпустила себя. Ничто другое сейчас не важно. Только ты и я, ладно?

Волна жара прокатывается по мне.

— Ладно, — шепчу я.

Я ложусь на кровать, а он нависает надо мной, медленно раздевая меня, стягивая спортивные штаны, трусики, свитер. С каждым обнаженным дюймом его дыхание становится все тяжелее.

— Ты прекрасна, — просто говорит он.

Следом слетает его одежда, и затем его тёплое, обнажённое тело накрывает моё, мозолистые руки скользят по моей голой коже в медленных, дразнящих ласках. Его губы находят мою шею, зубы касаются чувствительного места за ухом.

Я закрываю глаза и теряюсь в ощущениях. В ощущении его рта на моей груди, его языка, дразнящего сосок. Он совсем не торопится, но за каждым поцелуем, каждым прикосновением чувствуется неотложность, будто он заставляет себя замедляться.

— Скажи, чего ты хочешь, — шепчет он.

— Я хочу тебя. — Я сглатываю. — А ты?

Его глаза полны эмоций, когда он приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

— Я хотел тебя так долго, что уже не помню, каково это — хотеть чего — то другого.

От его слов у меня кружится голова, но он не дает мне времени их осмыслить. Он спускается поцелуями вниз по моему телу, гладит ладонями внутреннюю поверхность бедер, а затем нежно раздвигает мои ноги. Опускает голову и нежно целует мою киску. Затем нежно обводит языком клитор, и я ахаю.

Он смотрит на меня своим тёмным, напряжённым взглядом.

— Хорошо?

— Да. — Я почти смущаюсь от того, как быстро это слово срывается с моих губ.

Он улыбается, прежде чем снова опустить голову и продолжить свою медленную и усердную работу по моему уничтожению. И у него это получается. Он ласкает меня до тех пор, пока я не теряю рассудок. Длинные движения сменяются дразнящими прикосновениями, его губы обхватывают мой клитор и посасывают его, заставляя меня стонать от удовольствия.

К тому времени, когда он надевает презерватив и скользит внутрь, я — оголённый провод, ждущий искры. И искра приходит в виде его члена, заполняющего меня до конца. Я кончаю от этого первого глубокого толчка, выгибаясь под ним. Мой оргазм лишь побуждает его двигаться быстрее, вколачиваться в меня, не отрывая взгляда от моего лица.

Тебе бы не понравилось, как много я бы от тебя хотел. Как много бы взял.

Его признание, сделанное в начале лета, жжёт мой мозг.

Он ошибается. Мне это не не нравится.

Но это пугает меня.

Я не свожу с него глаз, пока он кончает, и от удовольствия его взгляд темнеет, а из груди вырывается низкий хриплый стон. После он падает на меня, и я обнимаю его. Я лежу под ним, задыхаясь не только от его тяжести, но и от бури эмоций, охватившей нас обоих.

Почувствовав влагу на своем плече, я понимаю, что не только я пережила нечто особенное.

— Эй, — говорю я, проводя пальцами по его волосам. — Ты в порядке?

Его широкое тело дрожит, и моё горло сжимается, когда он поднимает голову и я вижу его слёзы, его покрасневшие глаза.

— Мы потеряли нашего ребенка, Блейк. — Его голос срывается, и мое сердце тоже. Разбивается надвое. Потому что это последнее, что мне нужно сейчас услышать. И вообще когда — либо.

От невыносимой боли я вырываюсь из его объятий и выбираюсь из — под него. Он переворачивается на спину, закрывает глаза предплечьем и тяжело дышит.

Не знаю, что со мной не так. Почему я не могу его утешить. Разумная часть моего мозга знает, что он тоже понес утрату. Это касается не только меня. Это была наша потеря. Не только моя.

Но у меня нет сил на это. Нет сил нести это за нас обоих. Мне вдруг стало трудно дышать. Слезы льются ручьем, пропитывая мои щеки и подушку, когда я прижимаюсь к ней лицом.

Поняв, что я рыдаю, Уайатт скользит позади меня и обнимает моё дрожащее тело.

— Прости, — говорит он, уткнувшись мне в волосы. — Мне не стоило этого говорить. Пожалуйста, не плачь.

Но я не могу остановиться. Я плачу еще сильнее, потому что сегодня меня переполняют не только печаль, но и чувство вины. Потому что я недостаточно сильна, чтобы разделить горе Уайатта. Я едва справляюсь со своим.

— Тебе пора, — выдавливаю я.

Он только крепче обнимает меня.

— Нет. Я не оставлю тебя в таком состоянии.

Каким — то образом я нахожу силы выскользнуть из его рук. Я нащупываю одежду, натягивая штаны.

— Тебе нужно идти. Мы сейчас не можем помочь друг другу.

— Можем.

— Нет, Уайатт. — Вина жжёт моё горло. — Это нечестно по отношению к тебе. Ты так сосредоточен на заботе обо мне, что у тебя даже не было возможности пережить эту потерю и справиться со своим горем. А я едва держусь сама, не говоря уже о нас обоих.

Уайатт садится на кровати. Он выглядит уставшим. Опустошённым.

Я натягиваю свитер через голову, готовая рухнуть на пол и снова разрыдаться.

— Мой дедушка скоро вернётся, — наконец говорю я.

Спустя мгновение Уайатт тянется за боксерами.

— Тогда не буду тебе мешать.

Хотя моё сердце кричит от боли, я позволяю ему уйти.

Потому что, если я буду умолять его остаться, это будет несправедливо по отношению к нам обоим.