Блейк Логан снимает одежду

Я проснулся после чудесного сна и теперь тону.

В буквальном смысле.

Холодная вода накрывает меня с головой. Ледяная, обжигающе холодная, она проникает сквозь одежду и пробирает до костей. Мое дыхание вырывается в виде пузырьков, а тело содрогается от шока. В майскую погоду в озере Тахо почти невозможно плавать днем. Ночью кажется, что легкие вот — вот разорвутся. Господи. Я реально не могу дышать.

Когда я оказываюсь полностью под водой, срабатывают инстинкты выживания. Толстовка и спортивные штаны действуют противоположным образом: вместо того чтобы сохранять тепло, они тянут меня на дно. Крошечные иголки впиваются в каждый открытый участок кожи, но я борюсь с головокружением и пытаюсь вынырнуть, отталкиваясь босыми ногами. Через несколько секунд я выныриваю на поверхность, хватая ртом воздух. Воздух, который я втягиваю в легкие, кажется еще холоднее, чем вода, но, по крайней мере, я снова могу дышать.

Я слышу, как кто — то тяжело дышит рядом со мной, и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на преступницу, которая это со мной сделала. Эта девица нагло ввалилась в мой дом, открыла банку пива и бесцельно спустилась сюда любоваться озером, будто она в гребаном отпуске. Я не знаю, кто она, но...

— Уайатт?

Я замираю, услышав своё имя, слетающее с её губ. Требуется секунда, чтобы узнать её.

— Блейк? — я выплевываю полный рот озерной воды. — Какого черта ты здесь делаешь?

Мы оба барахтаемся в воде, размахивая руками и ногами.

— Я? А ты что здесь делаешь? Здесь никого не должно было быть!

Тут она меня поймала. Я действительно уехал из Нэшвилла и приехал на Тахо, никому не сказав. В свою защиту могу сказать, что я постоянно так делаю. Не знал, что нужно рассылать маршруты всем друзьям семьи всякий раз, когда мне становится неспокойно.

— О боже, я реально вижу своё дыхание, — бормочет она. — Может, обсудим это на суше?

Не дожидаясь ответа, она начинает плыть к берегу. Я плыву за ней, и мы оба, насквозь мокрые и неконтролируемо трясущиеся, вытаскиваем себя по лестнице на пирс. И моя левая скула пульсирует. Я осторожно дотрагиваюсь до нее и морщусь.

— Ты швырнула в меня пивом, — обвиняю я.

— Потому что ты подкрался ко мне сзади в темноте и зарычал. — Не выказывает ни капли раскаяния она.

— Я не рычал. Я сказал «эй».

— Это звучало как рык.

Я стискиваю зубы.

— У меня был хриплый голос, потому что я только проснулся. И увидел грабительницу на моём пирсе...

— О боже, ты такой драматичный. Это и мой дом тоже.

— Ага, дом, в котором тебя не должно быть.

— Тебя тоже!

— И это даёт тебе право швырять в меня пивной банкой? — парирую я.

— Ты толкнул меня в озеро! — возмущается она.

— Нет, ты споткнулась и потянула меня за собой.

Мы сверлим друг друга взглядами. Мы похожи на утопленников. Каштановые волосы Блейк прилипли к лицу и щекам, а зубы стучат так громко, что я слышу этот звук.

— Мне нужно снять мокрую одежду, — ворчит она, прекращая самый утомительный спор в моей жизни. — Я реально думаю, что у меня гипотермия.

— Нет у тебя гипотермии.

— Откуда ты знаешь? — бросает она через плечо, топая прочь.

Я смотрю, как она уходит, и разочарование пригвождает меня к месту.

Блейк Логан.

Твою мать.

Из всех людей, которые могли бы помешать мне наслаждаться летом, Вселенная послала ко мне ту самую девушку, которую я избегал годами.

Подавляя стон, я плетусь к шезлонгу, где мирно спал, пока Блейк не решила испортить мне вечер. Моя акустическая гитара прислонена к соседнему креслу, заваленному бумагой — все листы, которые я вырвал из блокнота, разбросаны по тканевой поверхности. Я собираю бумаги, пихаю их в тетрадь, затем хватаю гитару за гриф и поднимаюсь по лестнице на главную террасу. Каждый шаг сопровождается хлюпаньем промокшей одежды.

Блейк заходит не через кухню, а огибает дом сбоку. Я догоняю её, когда она вваливается в прихожую — огромную комнату, полную крючков для одежды, обувных полок и шкафчиков с пляжными полотенцами. Блейк подходит к длинной скамье, тянущейся вдоль стены. Заметив, что я стою в дверях, она снова сверлит меня взглядом.

— Отвернись, — приказывает она.

Я предоставляю ей уединение, но невозможно не слышать, что происходит за спиной: хлюпающие, чавкающие звуки, когда она снимает промокшую одежду; каждый предмет падает на пол с глухим шлепком.

Блейк Логан снимает одежду.

Господи Иисусе.

— Всё, — говорит она минуту спустя. — Я одета.

Я с облегчением вижу, что теперь на ней королевско — синий халат. Вот только он всё время сползает с плеча, воротник распахивается ровно настолько, чтобы дразнить изгибом ключицы и гладкой бледной кожей под ней. Готов поспорить, ее соски затвердели от холода. Интересно, какого они цвета. Наверное, бледно — розовые. Как маленькие круглые розовые жемчужинки.

О чёрт.

У меня встаёт.

— Хватит на меня пялиться, — бормочет она. — Это не моя вина.

Она думает, я пялюсь. Ну и ладно. Лучше так, чем если бы она знала, что я представляю, как лижу её соски.

Блейк трясет головой, и вместо того, чтобы выглядеть как мокрая собака, она выглядит как мокрая богиня. Длинные пряди прилипают к ее бледным щекам темными лентами. Я отвожу взгляд и пытаюсь отвлечься от своего полувставшего члена, стягивая промокшую толстовку. Бросаю ее на скамейку, избегая при этом испепеляющего взгляда Блейк, и напоминаю себе: вот что бывает, когда ты давно не трахался.

Это всё именно поэтому. Шесть месяцев воздержания дают о себе знать. Девушка в халате никакого отношения к этому не имеет.

— Почему эта штука такая огромная? — Она приподнимает один рукав и смотрит, как он свисает. Она действительно тонет в этом халате.

Я криво усмехаюсь.

— Почти уверен, что это халат Дина.

— Откуда ты знаешь?

Я указываю на нагрудный карман. На нём белыми нитками вышиты инициалы ДДЛ. Дин Ди Лаурентис. Халат, который взял я, помечен инициалами ДТ. Джон Такер.

— У них одинаковые халаты с монограммами? — вздыхает Блейк. — Почему они такие?

«Они» — это мой отец и его друзья по колледжу. Они как братья, только из тех слишком близких, вечно лезущих в чужие дела братьев. Они общаются каждый день в своих многочисленных групповых чатах. Отдыхают вместе. Делятся непонятными шутками и затянувшимися розыгрышами, которые никто из детей не понимает и не пытается понять. Это... немного слишком.

— Может, когда ты большую часть жизни носил хоккейную форму, тебе нужно, чтобы твоё имя было на каждой другой вещи, которая у тебя есть, — отвечаю я. — Почти уверен, они заказали эти халаты после того, как Такер построил ту сауну на заднем дворе для принцессы Алекс.

Пока Блейк направляется к двери, ведущей в дом, я сбрасываю спортивные штаны и боксеры и натягиваю свой халат. Он мне впору, но я выше Блейк почти на фут (примерно на 30 сантиметров) и тяжелее как минимум фунтов на семьдесят (примерно 32 кг) за счёт мышц. Я оставляю нашу сброшенную одежду на скамье. Закину в сушилку позже. Сейчас мне нужно согреться.

Я следую за ней на кухню. Она откидывает с лица мокрые пряди, и из — под них вытекает капелька озерной воды. Всего одна капелька. Я слежу за ней, как собака, наблюдающая за ужином хозяина. Она сползает по ее шее на плечо и исчезает под махровой тканью, словно насмехаясь. Затем халат снова сползает с плеча, обнажая гладкую кожу.

Я сдерживаю стон и отворачиваюсь.

Предполагалось, что отказ от секса поможет мне справиться с писательским кризисом. По словам Коула Таннера, моего бывшего коллеги по группе, воздержание пробуждает творческий потенциал. Не позволяет отвлекаться, способствуя исключительно чистой концентрации. Экстаз творческой мысли над бессмысленными телесными оргазмами.

Но мой приятель, очевидно, не учел голое тело Блейк под этим халатом.

В прошлый раз, когда мы с ней остались наедине, это тоже было на кухне.

На барной стойке.

На которую я её усадил, а потом разложил, как пиршество, чтобы поглотить.

И я почти сделал это. Я до сих пор помню, как вкусно она пахла — кокосом, клубникой и чистым искушением. Свежо и сладко, как и сама Блейк. И когда я проводил языком по ее шее, целовал и посасывал ее шелковистую кожу, на вкус она была охренительно хороша.

Я бы хотел свалить вину за то, что сделал той ночью, на алкоголь, но это было бы враньем. Я не был настолько пьян. Я хотел попробовать её на вкус. Хотел раздвинуть её ноги и дать ей почувствовать, как сильно она меня заводит.

В тот безрассудный миг я позволил себе надкусить запретный плод по имени Блейк Логан.

До этого мне удавалось успешно избегать ее два года, с тех пор как она призналась, что влюблена в меня. Ей тогда было шестнадцать. Мне — девятнадцать, скоро должно было исполниться двадцать. Если честно, до того дня я никогда не смотрел на нее в том смысле. Действительно не смотрел. Но я парень, и когда девушка говорит тебе, что хочет тебя, это взращивает семя в твоем сознании. Заставляет задуматься. Так что я начал обращать внимание. Начал замечать.

И я заметил то, чего не следовало.

Например, какие у нее невероятно голубые глаза.

Её смех, звучащий как песня.

Её сарказм.

Её стены. Не знаю, почему она прячется за ними, но меня всегда привлекали стены.

Но она была чертовски молода, так что я взял себя в руки. Даже не позволял себе об этом думать.

До самого Сочельника, когда она появилась у нас дома, выглядя сексуальнее, чем имела право, с этими темными волнистыми волосами, которые так и просятся в мужские руки, и этими большими голубыми глазами в обрамлении густых ресниц. Она рассказывала о каком — то придурке — футболисте, который хотел сделать ее своей девушкой, и при этом украдкой поглядывала на меня, практически намекая, что я могу ее заполучить, если сделаю шаг навстречу.

Как идиот, я сделал шаг.

А потом притворился, что не помню.

Я грёбаный мудак.

— Мне нужно влить горячий чай прямо в вены, — объявляет Блейк. Она подходит к электрочайнику, стоящему на блестящей столешнице, и собирается наполнить его водой.

— Звучит неплохо, — признаю я. — Можешь и мне сделать?

— Пожалуйста? — Она оглядывается через плечо, ожидая продолжения просьбы.

— Я не собираюсь говорить «пожалуйста» девушке, которая швырнула меня в озеро.

— Ты толкнул меня... — Она замолкает, ее глаза расширяются. — О нет.

— Что?

— Кажется, я разбила тебе лицо.

Невольно я разражаюсь смехом. Подхожу к зеркалу в коридоре, чтобы посмотреть на свое отражение, и вздыхаю, увидев щеку. Блейк попала прямо в кость, и кожа уже начинает багроветь. Завтра точно будет синяк. Он расположен достаточно близко к глазу, так что может превратиться в фингал.

— Я не беру на себя ответственность за переохлаждение, — говорит Блейк, когда я возвращаюсь на кухню, — но очень любезно извиняюсь за пивную банку.

— Где ты научилась так кидать, ребёнок? Тренировалась с питчером из высшей лиги?

— С моим папой, — отвечает она, а потом хмурится, глядя на меня. — И не называй меня так.

— Почему нет?

— Потому что мне не пять лет.

— Как скажешь, ребёнок. — Я сажусь на один из табуретов у стойки. Она игнорирует это.

— Дай — ка найду что — нибудь для твоего лица.

Пока мы ждем, когда закипит чайник, она роется в морозилке и достает пакет со льдом.

— Убери это от меня, — возмущаюсь я. — Я всё ещё мёрзну.

Она игнорирует и это, прижимая пакет к левой стороне моего лица:

— Поверь, утром спасибо скажешь.

У меня перехватывает дыхание, и я надеюсь, что она этого не замечает. Ее лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую веснушку. К ее щекам наконец возвращается румянец, придавая им розоватый оттенок.

— У тебя много веснушек, — бормочу я.

— Ого, правда? Никогда не замечала. — Оставив меня самостоятельно прикладывать лёд к щеке, она достаёт из шкафчика две кружки. — Что ты делаешь на Тахо, Уайатт? Я забронировала билет четыре дня назад. Мы даже уточняли у твоих родителей, будет ли кто — то здесь до середины июля, и они сказали, что нет.

— Ага, это было спонтанное решение.

— То есть они не знают, что ты здесь?

— Ну, теперь, полагаю, узнают. — Я бросаю на неё многозначительный взгляд.

— Что, я всё испортила? Ты пытался спрятаться от семьи? — Блейк закатывает глаза.

— Не спрятаться. Просто... перестроиться.

— Перестроиться, — повторяет она.

— Именно.

Я не вдаюсь в подробности. Мне и так сложно разобраться в том, что творится у меня в голове, не говоря уже о том, чтобы донести это до других. Мой разум пребывает в постоянном хаосе. Когда я пишу, могу направить этот шум в нужное русло и создать что — то прекрасное. Что — то продуктивное. Но когда я в ступоре, шум становится оглушительным.

Прошёл год.

Я ничего не написал за этот чертов год. Ничего хорошего, то есть. Я надеялся, что смена обстановки поможет, но Блейк все испортила.

— Ты здесь надолго? — настороженно спрашиваю я.

— На всё лето.

Дерьмо. Это был мой план.

Свист чайника отвлекает её. Она стоит ко мне спиной и заваривает чай, позволяя мне безнаказанно пялиться на неё. Её длинные волосы спадают на спину поверх халата влажными волнами, завиваясь на концах. Возможно, со мной что — то не так, может, у меня есть какой — то дремлющий пунктик по поводу волос, который она во мне пробуждает, потому что я замечаю волосы Блейк каждый раз, когда она оказывается со мной в одной комнате, и мой разум наводняется образами всего, что я мог бы с ними сделать.

Обернуть их вокруг своих пальцев.

Сжать в кулаке.

Использовать, чтобы откинуть её голову назад, пока буду входить в нее сзади...

Я моргаю, когда она ставит передо мной кружку.

— Спасибо, — мой голос звучит более раздраженно, чем я бы хотел. Ненавижу себя за то, о чем думаю, когда она рядом. Да, я люблю трахаться, но я не какой — нибудь озабоченный кобель, который мечтает переспать со всеми женщинами в округе. Меня бесит, что я не могу контролировать похоть, которую пробуждает во мне Блейк.

Я делаю большой глоток мятного чая, приветствуя обжигающую жидкость. Может, ожог трахеи отвлечёт меня от моего подёргивающегося члена.

— Как долго ты здесь будешь? — спрашивает она.

— Не знаю. Наверное, тоже всё лето.

— Ну, мы не можем быть здесь оба.

— Рад, что мы сошлись на этом. — Я приподнимаю бровь. — Так, когда ты уезжаешь?

У неё отвисает челюсть.

— Прости?

Да. Я веду себя как мудак. Мне плевать. Мне нужно сосредоточиться на написании песен, вернуть свою жизнь в нужное русло. Я не смогу провести всё лето в непосредственной близости с этой девушкой. Она будет испытывать меня и напоминать обо всех причинах, по которым я не могу этого сделать.

— Мы не можем остаться оба, значит, кто — то из нас должен уехать, верно? — Я пожимаю плечами. — Я приехал первым.

— Я не уеду. — Она упрямо выпячивает подбородок.

— Да, уедешь, ребёнок.

— Пожалуйста, перестань меня так называть.

Теперь в её голосе звучит усталость, и, когда я смотрю на ее лицо, я это вижу. Усталость, залегшую под глазами. То, как её губы слегка подрагивают, будто ей трудно сохранять упрямое выражение лица.

— Знаешь что? — наконец говорит она, ставя свой чай. — Неважно. Мне не нужно твоё разрешение, чтобы оставаться в собственном доме. Так что, если ты извинишь меня, я пойду наверх, в голубую комнату, распаковывать свои...

— Я в голубой комнате.

Её лоб морщится.

— Но голубая комната — моя.

— У нас здесь нет закреплённых комнат, Логан.

— Нет, есть. Комната Джиджи — жёлтая. У наших родителей — два основных люкса. Моя — голубая. А твоя — комната с горами.

— Что я могу сказать? Я остановился в голубой комнате.

На кухне воцаряется мертвая тишина.

Блейк смотрит на меня, не издавая ни звука. Впервые с тех пор, как мы чуть не утонули, она выглядит по — настоящему расстроенной.

— Перестань на меня так пялиться, — ворчу я. — Ничего страшного. Просто займи желтую комнату. Джиджи не будет здесь еще несколько месяцев.

Её нижняя губа начинает дрожать.

Я прищуриваюсь.

— Что сейчас происходит?

Её дыхание становится прерывистым.

А, понял.

— Ты пытаешься мной манипулировать? — с усмешкой спрашиваю я. — Потому что на мне это не сработает. — Моя сестра — близнец постоянно использовала этот приём, когда пыталась добиться своего. Я невосприимчив к женским крокодиловым слезам. — Я не отдам голубую комнату. Я уже обжился.

В следующую секунду Блейк разражается слезами.

И не просто слезами — рыданиями. Пронзительными, всхлипывающими, надрывными рыданиями. И они не похожи на фальшивые — ни видом, ни звуком.

Поскольку я не совсем мудак, я тяну ее за предплечье и притягиваю к себе.

— Эй, иди сюда. Перестань плакать, Логан.

Не говоря ни слова, она зарывается лицом в мою грудь поверх халата, её стройное тело сотрясается от каждого неконтролируемого рыдания. Слегка ошеломлённый, я обнимаю её дрожащие плечи, пытаясь утешить.

— Ради всего святого, Блейк, это просто комната. Я... чёрт, ладно. Можешь её занять.

Она пытается заговорить, но вместо слов вырывается очередной всхлип. Я глажу её плечи, чувствуя, как её грудь резко вздымается при каждом поверхностном вдохе. Проходит несколько минут, прежде чем она отстраняется, вытирая мокрое лицо непомерно длинными рукавами своего халата.

— Прости, — лепечет она сквозь слезы. Ее глаза стеклянные и покрасневшие. Она стонет от отчаяния. — Я даже не знаю, почему плачу.

Слезы продолжают течь по ее щекам, и, хоть сейчас не время об этом думать, я понимаю, что она очень красиво плачет. Я видел разных плакс — уродливых, с соплями, в красных пятнах, но Блейк не такая. Думаю, всё дело в веснушках. Они делают слёзы милыми.

— Мне так жаль, — говорит она снова.

— Всё нормально. Я соберу свои вещи...

— Мой парень снял порно с чирлидершей из «Пэтриотс», — выпаливает она.

Я моргаю от такого внезапного заявления.

— А. Да. Я знаю. Это уже несколько недель является главной темой во всех семейных чатах.

— Конечно, является. — Она издаёт сдавленный смешок.

Сделав глубокий вдох, она снова проводит рукавом по лицу, промакивая остатки слёз. Берёт свой чай, допивает его залпом, затем с грохотом ставит кружку на стол и распрямляет плечи.

— Этого не было, — жёстко говорит она. — Ты не видел, как я плакала.

— Кто плакал?

Лёгкая улыбка касается её губ.

— И ещё, в знак доброй воли я займу жёлтую комнату. Но завтра нам нужно обговорить правила на лето. Потому что правила будут.

Её острые и серьёзные глаза впиваются в меня. Господи. Они такие голубые. Светло — воздушно — голубые, как ясное дневное небо, но с такой глубиной, что я на секунду забываю, как дышать.

Я мог бы смотреть в эти глаза всю ночь напролёт и ни разу не заскучать.

Вместо этого я отвожу взгляд, потому что должен. Как бы необъяснимо меня к ней ни тянуло, этому никогда не бывать. Правда в том, что я, черт возьми, погублю её... Такие девушки, как Блейк, влюбляются сильно, а я не из тех, кто остается рядом, чтобы их поймать.