Мы разберёмся

Плитка на полу словно лед под моими босыми ногами. Я сижу на краю ванны, глядя на пластиковую палочку в руках.

Две розовые полоски.

Не одна, две.

Повторяю: две.

Я моргаю. Потом снова. И снова. Жду, когда изображение расплывётся или исчезнет, или сделает что — нибудь, что докажет, что всё это галлюцинация.

Но полоски остаются, насмехаясь надо мной.

Две полоски. Я упоминала об этом?

Честно, я не думала, что результат будет положительным. Мне было неловко, когда я попросила маму отвезти меня в аптеку сегодня утром. Мне было стыдно сказать ей, что у меня задержка, но часть меня была уверена, что на то есть другая причина. Иначе я, возможно, даже не привлекла бы маму. Я могла бы оставить это при себе. Я не жалею, что сказала ей, потому что сейчас, кажется, я не смогу пережить это одна. Всё моё тело онемело.

Я едва замечаю стук в дверь.

— Милая, это мама. — Ее голос звучит спокойно, но я слышу в нем тревогу.

— Ты в порядке?

В порядке? Мне хочется смеяться. Нет, я не в порядке. Моя жизнь только что перевернулась с ног на голову. Я не могу заставить свои голосовые связки работать. Поэтому, пошатываясь, я встаю, открываю дверь и молча протягиваю ей тест.

Она смотрит на него, на мгновение прикрывая глаза. Потом вздыхает и притягивает меня в крепкие объятия.

— О, моя девочка, — шепчет она, проводя рукой по моим волосам, словно я снова ребенок.

Слёзы льются прежде, чем я могу их остановить.

— Не говори папе, — выпаливаю я. — Пожалуйста. Обещай, что не скажешь ему.

— Блейк...

— Нет, пока нет. — Мой голос срывается. — Пожалуйста.

— Я не скажу ему. — Кивает она после паузы.

— Обещаешь? — Я знаю, что у них нет секретов друг от друга. Но ее лицо выражает уверенность.

— Обещаю, пока ты не будешь готова. Это твой выбор. Ничей больше.

— О боже. — Моё дыхание становится поверхностным. — Что... я не могу... я не...

Я даже не могу закончить предложение. Всё, что я знаю, — я не готова к этому. Это слишком. И сказать это вслух сделает всё реальным так, что пути назад не будет.

Она вытирает мои слёзы большими пальцами.

— Тебе не нужно ничего решать сегодня. Можешь не торопиться, и что бы ты ни решила, я поддержу тебя.

— А папа?

— Он тоже поддержит, или я с ним разведусь.

Я слабо смеюсь. Честно говоря, я не уверена, что она шутит.

Вопрос щекочет горло, вызывая тошноту.

— Как думаешь, мне стоит от него избавиться?

Долгая пауза.

— Думаю, так было бы проще, — наконец говорит она. — Но проще не всегда правильно. Только ты знаешь, что правильно.

— Но я не знаю.

— Тебе не обязательно знать прямо сейчас. Мы разберёмся.

— А Уайатт? Я должна сказать ему.

— Да, должна. Но опять же, не обязательно сейчас, ладно?

— Он не захочет ребёнка, — бормочу я, и моё тело снова начинает трястись. — Ты же его знаешь. Его нельзя привязывать к чему — либо. Он даже на одном месте долго не задерживается. Он возненавидит меня, если я оставлю его.

— О, милая, ты не знаешь этого.

— Нет, знаю. — Я снова смеюсь. В этом нет ничего смешного, но это всё, что я, кажется, способна делать. Смеяться над абсурдностью ситуации. — Он почувствует, что я заманила его в ловушку, и тогда он убежит или, что еще хуже, попытается поступить правильно, хотя на самом деле ему этого не хочется. — Слёзы снова текут по щекам. — Я бы этого не вынесла.

— Блейк, — твёрдо говорит она. — Ты накручиваешь себя. Вдохни. Сделай шаг назад. Не нужно ничего ему говорить, пока ты не будешь готова. — Она берёт моё лицо в ладони, заставляя смотреть на неё. — Тебе не нужны все ответы. Ты напугана, и это нормально. Но ты не одна. Что бы ты ни решила: оставить, не оставлять, сказать Уайатту, не говорить Уайатту, я всегда буду с тобой.

Я прижимаюсь лицом к её плечу и плачу так, как не плакала уже много лет — а может, и никогда. Это не только о беременности. Это о нас с Уайаттом и обо всём, что я к нему чувствую. Обо всём, что может нас разрушить

Что, если я расскажу ему, а он посмотрит на меня так, будто я разрушила его жизнь?

Что, если я захочу оставить ребенка, а он нет?

Что, если он захочет оставить его, а я — нет? Это маловероятно, но такое может случиться. Может случиться все, что угодно.

Страх грызёт внутренности, как стервятник, пока мне не начинает казаться, что желудок разорван на куски. Мама держит меня и даёт выплакаться, медленно и успокаивающе гладя по волосам.

— Мы разберёмся, — говорит она, пока я рыдаю в её объятиях. — Обещаю.