Я никогда не знаю, что делаю

Мой папа — один из лучших людей, которых я знаю. Думаю, именно поэтому мысль о том, что я могу разочаровать его, всегда вызывала у меня невыносимую тревогу. Всю свою жизнь я старался полюбить хоккей так, как любит его он, но у меня просто не получалось. И это привело к разрыву между нами.

Что самое худшее? Я хорошо играю в хоккей. От природы спортивный. Если бы я провалился, папа был бы рад, что я не позорюсь на льду. К сожалению, я достаточно талантлив: если бы приложил усилия, мог бы стать профессионалом. В старших классах я играл в основном чтобы порадовать его.

Но меня всегда тянуло к музыке. В конце десятого класса я наконец сказал ему, что ухожу из команды. И, поскольку он хороший отец, он не стал возражать. Не пытался меня отговорить. Просто сказал, что мне нужно идти своим путём. Я должен был воспринять это как доказательство его поддержки, но меня всегда терзали — и до сих пор терзают — сомнения. Страх, что я его подведу. Он не даёт мне покоя почти каждый раз, когда мы вместе.

Сегодня утром мы тренируемся в спортзале в подвале. Папа страхует меня, пока я лежу на скамье для жима и поднимаю вес больше, чем обычно.

— Чёрт, — присвистывает он. — Не знал, что ты так усердно занимаешься этим летом.

— Ну, больше особо нечем заняться.

Мой летний распорядок довольно однообразен: пишу музыку, плаваю, дремлю, тренируюсь, трахаюсь с Блейк. И так по кругу.

— Спасибо, что присматривал за Блейк, — говорит он, возвращая штангу на стойку. — Пока был здесь.

Я сажусь и разминаю плечи.

— Это было нетрудно. Она классная.

— Когда собираешься обратно в Нэшвилл? Всё ещё нацелен на конец лета?

— Думаю, да. Но, возможно, не в Нэшвилл. Этот продюсер, Тоби Додсон, работает в нью — йоркской студии и вернется в город в сентябре.

— Как у тебя с деньгами?

Я встаю со скамьи и иду к полке с полотенцами, которые Управляющий Генри приходит стирать и пополнять каждые несколько дней. Беру одно и вытираю пот с шеи.

— У меня ещё много денег в трастовом фонде, — уверяю я его. — Плюс деньги, которые я зарабатываю выступлениями, и те, что я скопил на стройке. Честно говоря, я почти не трогал свои сбережения.

— Это хорошо. Если тебе платят за выступления, значит, ты настоящий музыкант. — Папа подмигивает мне, но я не могу не заметить искорку гордости в его серых глазах.

— Ага. И я неплохо зарабатываю на стримах и видео, которые выкладываю на своём рекламном аккаунте.

— Что ж, если тебе понадобится помощь от нас с мамой, просто дай нам знать.

Я киваю, но не собираюсь просить о помощи в ближайшее время. Через два месяца мне исполнится двадцать пять. Я уже не должен принимать подачки от родителей. Но я ценю это предложение. Не у всех есть такая поддержка, как у меня, и я никогда не стал бы воспринимать это как должное.

Мы закончили в спортзале, но прежде чем я успеваю спуститься по лестнице, папа говорит:

— Подожди. Хочу тебе кое — что показать.

Мы проходим мимо кинозала и игровой зоны к тому, что раньше было огромной кладовкой. Теперь здесь пустое пространство, все вещи убраны.

— Здесь я хочу устроить мамину студию. Надеялся, что ты мне поможешь. Подберёшь оборудование и всё остальное, что ей нужно. — Он смущённо пожимает плечами. — Я мог бы построить хоккейную арену с закрытыми глазами и заполнить раздевалку всем необходимым, но это не моё.

Что мне нравится в отце, так это то, что он не какой — то хвастливый мачо, который притворяется, что может всё. Он умеет быть скромным. Наверное, потому что его отец не знал значения этого слова. Мне никогда не нравился дед. В те редкие разы, когда мы его видели, он производил впечатление фальшивки. Манипулятора. Вспоминается, как Блейк говорила об Айзеке: он блестящий человек. То же самое можно сказать о Филе Грэхеме. С виду он блестящий, но присмотришься — весь в царапинах.

— Конечно, могу помочь. — Я морщу лоб. — Но разве не разумнее просто спросить у мамы, чего она хочет?

— Я бы так и сделал, если бы это не был сюрприз на день рождения, — говорит он с ухмылкой. — Она понятия не имеет, что я задумал. Я попросил Генри освободить это место. Он все лето перетаскивал коробки в кладовую в лодочном сарае, по чуть — чуть за раз.

— Все лето? Как же мы его ни разу не видели?

— Он как ветер, — торжественно произносит папа.

— Серьёзно.

Следующие десять минут мы ходим по комнате и обсуждаем, как обустроить музыкальную студию. Позже папа уходит пить пиво с друзьями, а я иду на кухню, где застаю маму у плиты.

— Я делаю жареные бутерброды с сыром, — говорит она, заметив меня. — Хочешь, милый?

— Да, пожалуйста. — Я плюхаюсь на табурет у стойки, улыбаясь, глядя, как она переворачивает бутерброд на сковороде.

Это напоминает мне о том времени, когда мы с Джиджи были маленькими. Когда мама готовила, Джиджи всегда убегала смотреть хоккей с папой в кабинет, а я сидел на кухне и болтал с мамой. Иногда она пела, пока готовила, и я подпевал ей, разучивая гармонии. Это одни из лучших моих воспоминаний.

— Прости, что был груб, — выпаливаю я под наплывом вины.

Мама поворачивается от плиты, широко раскрыв глаза.

— О чем ты говоришь?

— Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, когда дело касается моей музыки. А я вечно на тебя срываюсь. — Я проглатываю комок, застрявший в горле. — Мне стыдно. И я прошу прощения.

Она мягко улыбается.

— Всё нормально. Я понимаю.

— Правда понимаешь?

Мама проводит лопаткой под бутербродом с сыром и переворачивает его, чтобы поджарить с другой стороны.

— Конечно, это похоже на удар по твоей гордости. Напоминает о твоём отце. Иногда он бывает слишком гордым. Но даже твой отец знает, когда нужно принять помощь.

— Дело не в том, что я не хочу твоей помощи...

— Обещаю, я все понимаю. И я ценю твои извинения. Но, как бы то ни было, причина, по которой я пытаюсь предложить свою помощь — в рамках свода правил, конечно, — добавляет она с ухмылкой, — не в том, что ты мой ребенок. Я делаю это, потому что ты очень талантлив, Уайатт.

Я прикусываю губу.

— Я одинаково люблю тебя и твою сестру — вы оба мой мир. Но ты… ты ещё и моя душа. Ты чувствуешь музыку так же, как и я. Я сочиняла песни всю жизнь, как и ты. — Она делает паузу, и её голос становится мягче. — Я никогда не говорила тебе об этом, но в подростковом возрасте я пережила тяжёлое время. Довольно серьёзную травму.

В животе всё сжимается от беспокойства. Хочу спросить, что случилось, но в глубине души сомневаюсь — нужно ли мне знать ответ.

— Мне потребовались годы терапии, доброты и бережного отношения к себе, чтобы справиться с этим. И всякий раз, когда мне казалось, что я больше не выдержу, я отвлекалась на музыку. Погружалась в песни. — Она смеется. — Иногда я слышу музыку в голове, когда пытаюсь уснуть.

— Я знаю это чувство.

— Конечно, знаешь. Потому что ты унаследовал это от меня. И я хочу, чтобы ты знал: если я когда — нибудь давлю на тебя, то только потому, что хочу, чтобы другие люди испытали на себе твой дар.

— То есть, если бы я не умел петь, ты бы не пихала меня, как богатенького сыночка, ко всем этим воротилам из индустрии?

Мама фыркает.

— Боже, нет. Я бы нашла какой — нибудь деликатный способ подтолкнуть тебя к выбору другой профессии

Я ей верю. Мама, может, полна сострадания, но не даёт волю иллюзиям. Трезво смотрит на вещи.

Она пододвигает тарелку через стол, и я откусываю бутерброд, не обращая внимания на то, что он только что со сковороды. Пока пытаюсь дуть на еду во рту, она смеётся и приносит стакан воды. Я запиваю, а затем, потому что мазохист, снова откусываю.

— Подожди, пока остынет, — упрекает мама, заливаясь смехом.

— Нет. Он слишком хорош. Лучше всего, когда сыр еще дымится. — Я медленно жую. — Эй, так... у меня есть несколько треков, по которым я хотел бы услышать твоё мнение. Я хочу отправить их Тоби на этой неделе.

Её глаза загораются.

— О, я бы с радостью. Мне не терпится услышать, над чем ты работал этим летом.

— Думаю, это одни из моих лучших работ, — признаюсь я.

— Ничего себе. Ты никогда не хвалишь свою музыку.

— Знаю, но... да, — хрипло говорю я. — Это хороший материал. Кажется, я нашел свое вдохновение.

Его зовут Блейк.

Но эту часть я оставляю при себе.

Все родители уехали в город на ночь, оставляя лодочный домик в распоряжении «Золотых мальчиков». Моя социальная батарейка отчаянно нуждается в подзарядке, так что я отказываюсь от вечеринки и остаюсь в главном доме. Джиджи тоже решает остаться, что срывает планы заманить Блейк наверх и трахнуть её до потери сознания.

Вместо этого мы втроём собираем пазл в столовой.

— Ничего себе, вы так много сделали вдвоём, — замечает Джиджи. Она любуется пазлом, который заполнен примерно на три четверти. — Сколько времени вы на это потратили?

— Мы делали понемногу каждый вечер, — говорит Блейк. — Я сделала большую часть неба, потому что этот мудак, видимо, слеп на чёрный цвет.

Джиджи усмехается.

— Что значит «слеп на чёрный цвет»?

— Он не может отличить оттенки чёрного.

— Потому что есть только один оттенок чёрного! — протестую я. — Он называется чёрный. — Я выхватываю два кусочка из коробки. — Видишь это? Это чёрный. А видишь этот? Тоже чёрный.

— Этот второй явно на пять тонов светлее, — надменно отвечает Блейк. — Он ближе к угольному. Придурок.

У меня отвисает челюсть.

— Знаешь, я не пытался унизить тебя, когда ты не могла отличить центр луны от лебединой шеи.

— Потому что они одного оттенка белого. — Она тычет пальцем в лебедя, потом в луну. — Белое и белое.

— Да. Белые с перьями. Белые с лунной пылью.

— Что, черт возьми, такое «лунная пыль»? Знаешь что? Мне плевать. Пошёл ты.

— Пошла ты.

— Я первая сказала.

— Я сказал вторым.

— Кхм. — Джиджи прочищает горло.

Мы оба смотрим на неё.

В животе всё сжимается. Потому что это моя сестра — близнец, а значит, я знаком с каждым её выражением лица, с каждым блеском в глазах, и сейчас...

— Вы спите, — обвиняет она.

В столовой повисает гробовая тишина. Блейк выглядит как олень, выбежавший на середину дороги и вот — вот готовый врезаться в лобовое стекло.

А затем, как человек, который не умеет врать, она выдаёт:

— Нет, не спим.

— Вот чёрт. — Джиджи тяжело вздыхает. — Ох, ребята, вы влипли. Как давно это продолжается? Все лето? Или началось недавно?

— Ни то, ни другое, потому что ничего не происходит, — упрямо говорит Блейк. Я молчу, и она умоляет меня взглядом. — Скажи ей, что ничего не происходит.

Губы Джиджи дёргаются.

— Да, близнец, скажи мне, что ничего не происходит.

Я стискиваю зубы.

— Ты будешь держать это при себе, Стэн?

— Уайатт! — говорит Блейк, чувствуя себя преданной. — Скажи ей, что это неправда.

Я вздыхаю.

— Не волнуйся, Веснушка. Это между мной и близнецом.

Моей сестре требуется пугающее количество времени, чтобы обдумать мой вопрос. Но потом она улыбается, и я понимаю, что она надо мной издевается.

— Расслабься. Я никому не скажу, кроме своего мужа.

Глаза Блейк снова наполняются паникой.

— Расслабься, — успокаивает ее Джиджи. — Райдер ни с кем не разговаривает. В буквальном смысле.

Я фыркаю, потому что она права. Мой зять не из болтливых.

Смирившись со своей участью, Блейк смотрит на Джиджи.

— И ты... нормально к этому относишься?

— Ну, зависит от того, что это. Летнюю интрижку — я могу поддержать. — Моя сестра бросает на меня предостерегающий взгляд. — Если только это не больше?

— Это летняя интрижка, — немедленно отвечает Блейк, и, хотя это правило, которое мы установили, убеждённость в её голосе по какой — то причине меня беспокоит.

Тем не менее, я киваю в знак согласия.

— Мы просто развлекаемся до конца лета. — Когда скептический взгляд Джиджи переключается между нами, я закатываю глаза. — Не придавай этому больше значения, чем есть.

Когда я отодвигаю стул, Джиджи хмурится.

— Ты куда?

— Нужно покурить.

— Думала, ты бросил, — говорит она с неодобрением.

Я игнорирую это и говорю:

— Сейчас вернусь.

Непринуждённым шагом я выхожу на улицу, но, когда сестра находит меня на причале десять минут спустя, я уже выкуриваю третью сигарету.

Джиджи подходит ко мне, ее темный хвост раскачивается из стороны в сторону.

— Слушай, я не хотела говорить это при Блейк, но... — Она качает головой в неверии. — Какого чёрта ты творишь?

Да, я знал, что так и будет.

— Ничего страшного, — говорю я, даже когда нервно затягиваюсь, выкуривая почти половину сигареты.

Было легко притворяться, что я не делаю ничего плохого, когда это был наш маленький секрет, но теперь, когда кто — то ещё знает, все причины, которые заставляли меня отрицать влечение к ней, возвращаются.

— Она практически наша сестра, — упрекает Джиджи.

— Поверь, я никогда не считал её сестрой.

— Боже. Мужчины оправдают что угодно ради секса.

— Эй, не превращай это в гендерный вопрос.

— Если ты сделаешь ей больно, она никуда не денется. Ты понимаешь это, да? — черты лица Джиджи суровы, но голос звучит мягко. — У тебя не самый удачный опыт в отношениях без обязательств. Они всегда в тебя влюбляются — без исключений. Если ты разобьёшь ей сердце, это будет не как с теми девушками, которых ты бросаешь и никогда не видишь. Ты не можешь свалить в Бостон на несколько месяцев, пока тебя не забудут. Ты будешь видеться с ней, возможно, до конца своих дней, если только по какой — то совершенно невероятной причине папа не перестанет общаться с Логаном.

А мы оба знаем, что этого никогда не случится. Они братья навек.

— Когда это закончится, ты увидишь её следующим летом на Тахо, — продолжает сестра. — Ты будешь видеть её на Рождество, на дни рождения. Ты уверен, что знаешь, что делаешь?

Я закусываю щёку изнутри, чувствуя себя неуверенно.

— Я никогда не знаю, что делаю, Стэн.

Джиджи качает головой.

— Ага, ну, может, тебе стоит начать это выяснять.

Предупреждение сестры не даёт мне покоя, но оно не настолько сильное, чтобы помешать мне каждую ночь пробираться в комнату Блейк. Я понимаю, что это чертовски рискованно, ведь все комнаты заняты, и каждое утро, возвращаясь в свою постель на рассвете, я стараюсь не задаваться вопросом, зачем иду на такой риск ради этой девушки.

Всё, что я знаю, — всё становится тише, когда она рядом. В хорошем смысле. Она успокаивает хаос в моей голове, иногда даже полностью затыкает его. Когда я лежу, свернувшись калачиком рядом с ней, я не ворочаюсь всю ночь, уставившись в потолок. Я не спал так хорошо годами, с самого детства.

Но Джиджи права. Мне нужно понять, что мы делаем. Действительно ли Блейк готова попрощаться со мной через несколько недель.

Блейк? — насмехается голос в голове.

Ладно. Я. Мне нужно понять, почему мысль о том, чтобы разойтись, наполняет меня такой грёбаной тревогой.

Но какая альтернатива? Блейк возвращается в Брайар на последний курс. Мне нужно записать альбом. Будут ли у нас отношения на расстоянии? Отношения вообще? У меня не очень хорошо получается строить отношения. Я всегда их порчу.

Мысли путаются, пока я спускаюсь к пирсу. Сегодня прекрасное, солнечное утро, так что все либо в воде, либо отдыхают на пляже. «Золотые мальчики» исполняют сальто назад с платформы для купания. Я вижу только вспышки загорелой кожи и мокрых волос, пока группа буйных хоккеистов бросается с платформы. Рядом Блейк и Кейт плавают на спине, их длинные волосы тянутся, как водоросли.

Я нахожу Такера, спящего в шезлонге, красная бейсболка с логотипом одного из его спортзалов закрывает лицо. Я не хочу его беспокоить, так что сажусь в самое дальнее от него кресло и некоторое время пишу в песеннике.

Около полудня мама кричит с перил, что обед готов и все желающие могут присоединиться. Я слышу радостный возглас — Эй Джей хватает свою девушку за руку, и они оба прыгают с платформы, чтобы поплыть обратно на берег. Грей и Стелла следуют их примеру и ныряют в воду, а Блейк не прыгает — спускается по лестнице, цепляясь за перекладины.

Не могу отвести от неё взгляд. Её кожа приобрела золотистый оттенок от летнего загара, а крошечное белое бикини только подчёркивает его. Я смотрю, как трусики от купальника задираются на её ягодицах, обнажая упругую попку. Член шевелится в плавках. Хочется как следует отшлёпать эту задницу.

Бо срывается с места, не замечая, что Блейк спускается по лестнице. Его левая нога задевает ее висок, и мое сердце уходит в пятки, когда я вижу, как голова Блейк запрокидывается за секунду до того, как она уходит под воду.

И не выныривает.

Я не думаю. Не колеблюсь. Инстинкты берут верх. Срываюсь с шезлонга и ныряю с пирса, даже не осознавая, что делаю. Я плыву к ней на бешеной скорости, рассекая воду руками.

— Блейк, — кричу я и заглатываю полный рот воды.

На какую — то ужасную секунду я не вижу ничего, кроме пузырьков и ряби у лестницы, но потом она выныривает с кашлем, выбросив руку, чтобы схватиться за край платформы.

Мой драматичный прыжок с пирса и крик привлекли внимание всех, потому что я внезапно слышу взволнованные голоса с песка. Я игнорирую их и сокращаю расстояние между нами, прижимая её к своему мокрому телу, пока мы плывём и держимся за деревянный край.

— Ты в порядке?

Она смахивает воду с ресниц и потирает висок.

— Да.

— Можешь плыть?

Когда она кивает, мы отталкиваемся от платформы и плывём к берегу. Выходим на песок, где я обхватываю её лицо обеими руками, осторожно массируя висок. Моё тело всё ещё переживает фантомный страх, пульс бешено стучит, кожа ледяная. Всё из — за того момента, когда она ушла под воду, — тогда казалось, что весь мой мир остановился.

— Черт, детка. Когда я увидел, как ты ушла под воду... — я перевожу дыхание.

— Я в порядке, — говорит она, убирая мокрые волосы с глаз. — Меня просто на секунду оглушило, а потом я потеряла ориентацию. Я не понимала, где нахожусь.

— Ты меня до смерти напугала. — Облегчение, текущее по моим венам, заставляет меня наклониться и быстро поцеловать её, просто чтобы убедиться, что она действительно здесь.

Она издаёт сдавленный звук, когда наши губы встречаются. Сначала я принимаю её реакцию за гнев.

Но потом я понимаю, что это паника.

И тут я вспоминаю, что мы не одни.

Я назвал её «детка».

Я поцеловал её.

И мы не одни.

Кто — то прочищает горло, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть, как каждый человек, которого мы знаем на этой земле, смотрит на нас.

Чат отцов

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Ну. Это случилось.

ДЖОН ТАКЕР:

ДЖОН ЛОГАН УДАЛИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Взрослый поступок.

ДЖОН ЛОГАН: Отвали, Дин.

КОЛИН ФИТЦДЖЕРАЛЬД:

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС:

ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ ДОБАВИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА В «ЧАТ ОТЦОВ»

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ УДАЛИЛ ДЖОНА ЛОГАНА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»

ДЖОН ТАКЕР: Отец члена должен унижаться перед отцом вагины.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Согласен.

КОЛИН ФИТЦДЖЕРАЛЬД: Я не знаю...

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Я вижу тебя, Фитц. Ты так говоришь только потому, что у тебя четверо сыновей с членами.

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Это чушь. Это не я должен унижаться.

ДЖОН ТАКЕР: Я создаю опрос.

ДЖОН ТАКЕР: Ладно, голосуйте.

«ЧЕЙ ОТЕЦ ДОЛЖЕН УНИЖАТЬСЯ?»

«ОТЕЦ ЧЛЕНА» 7 голосов

«ОТЕЦ ВАГИНЫ» 2 голоса

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: И это победа вагины.

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Чёрт возьми.

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ ДОБАВИЛ ДЖОНА ЛОГАНА В «ЧАТ ОТЦОВ»

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Хватит ныть, как маленький, чувак. Он не специально.

ДЖОН ЛОГАН: О, то есть он случайно переспал с моей дочерью?

ДЖОН ЛОГАН УДАЛИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»

ДЖОН ТАКЕР ДОБАВИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА В «ЧАТ ОТЦОВ»

ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: СДЕЛАЙ ЭТО ЕЩЁ РАЗ, МУДАК. ДАВАЙ, РИСКНИ.