Забытое

Добираясь до пирса, я уже почти бегу. Доски стонут под моим весом. Я останавливаюсь внизу, глядя, как луна очерчивает всё вокруг серебристыми бликами: крышу, озеро, вызывающе суровые черты ее лица.

— Блейк, — рявкаю я. — Какого чёрта ты делаешь?

— Борюсь со своей фобией. — Ее голос доносится до меня с крыши.

Я сжимаю зубы.

— Ты издеваешься? Почти полночь. Слезай. Сейчас же.

— Почему?

— Господи Иисусе. Это не шутка. Уже поздно. Слезай.

Она ищет мои глаза в лунном свете.

— В тот день с Аннализой и её друзьями я струсила. Я должна была прыгнуть.

— Отлично. Прыгнешь утром.

— Какая разница? Вы с «Золотыми мальчиками» постоянно прыгаете по ночам.

— Да, потому что мы долбаные идиоты. А ты нет. На улице кромешная тьма, даже дна не видно. Это безрассудно. Вообще — то нет, это безответственно.

— Ну и ладно, значит, я безответственная. И какое тебе вообще дело? Мы уже выяснили, что ты мне не отец. Ты даже не друг мне большую часть времени. Ты торчишь рядом, хмуришься и ведёшь себя так, будто я какая — то глупая девчонка.

— Я просто пытаюсь не дать тебе сделать что — то глупое.

— Может, я хочу сделать что — то глупое, — парирует она. — Может, я устала, что все считают, что я на это не способна. Что у меня нет страсти.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Разочарование сжимает меня, как тиски, но под ним тлеет что — то еще — более горячее и опасное.

Страх.

И не тот, который возникает, когда ты видишь, как кто — то, кто тебе дорог, совершает безрассудный поступок. Это страх потерять ее.

И этот страх злит меня, потому что я ненавижу его испытывать.

— Ты что, залезла туда, чтобы что — то доказать? Зачем? Потому что ты хотела поцеловать меня вчера вечером, а я не поддался?

Она вздрагивает, но не отступает.

— Пошёл ты, Уайатт. Ты сам этого хотел.

Я выдыхаю.

— Даже если и так, мы не будем этого делать, понятно?

— Да, конечно, продолжай говорить себе это. А я пока останусь здесь, спасибо.

Во мне закипает гнев.

— И это все, что нужно, чтобы ты слезла? Хочешь, чтобы я засунул язык тебе в глотку? Хочешь оседлать мой член? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока у тебя не поплывёт перед глазами? Истерика не даст тебе того, чего ты хочешь.

Она моргает, на полсекунды застыв в оцепенении. Затем ее недоверчивый смех эхом разносится в ночи.

— Ничего себе. Ты правда думаешь, что ты такой важный, да? Ты так самоуверен. Мне не нужно тебе ничего доказывать. Если уж на то пошло, я доказываю кое — что ему.

Я замираю.

— Кому? Айзеку?

— Ага. — Она снова смотрит вниз, на воду, и в ее голосе слышится горечь. — Он винит меня в своей измене. Прислал мне длиннющее сообщение, в котором написал, что я виновата в том, что он сделал, потому что я была недостаточно «страстной». Недостаточно захватывающей. Я была скучной, стабильной гаванью, которая была ему нужна, а она была его огнём.

— И ты слушаешь этого придурка? Ты лезешь на крышу в полночь, чтобы что — то доказать парню, который этого не заслуживает?

Я уже поднимаюсь по шаткой лестнице, продолжая говорить. Потому что хватит. Мне надоело с ней спорить. Перепрыгиваю через две ступеньки и через несколько секунд оказываюсь на крыше.

Блейк поворачивается ко мне, на её лице читается обида.

— Он сказал, что я была его безопасным местом, но я никогда не заставляла его чувствовать себя желанным.

Я подавляю свое раздражение, всё оно направлено на Айзека Гранта.

— Он идиот, Блейк.

— Может быть, а может, он прав. Может, я такая и есть. Надёжная, удобная. — Она пристально смотрит на меня. — Та, к кому мужчины приходят за утешением или чтобы поговорить, когда мир становится слишком громким. Но когда им хочется чего — то большего, когда они хотят чего — то страстного, они идут в другое место.

— Ты не такая.

Она игнорирует мое грубое замечание. Мне кажется, она меня больше не замечает.

— Но знаешь что? — сердито говорит она. — К черту его и все, чего он хочет. А как насчет того, чего хочу я? Знаешь, чего я хочу, Уайатт?

Я делаю шаг ближе, осторожно, будто приближаюсь к раненому зверю.

— Чего ты хочешь, Блейк?

— Я хочу, чтобы кто — то нуждался во мне. Не просто любил меня. Хочу, чтобы меня желали так сильно, что это причиняло боль. Хочу быть чьей — то одержимостью. Чьей — то погибелью. — Её голос дрожит, но она не отводит взгляда, и я внезапно перестаю дышать. — Я хочу быть чьей — то страстью, а не их тихой гаванью. Не их надежным партнером, который делает их привлекательными только потому, что я дочь Джона Логана. Я хочу быть той, в ком они теряют себя.

Я не могу оторвать от неё взгляда. В её глазах пылает огонь. Лунный свет отражается от её кожи, словно иней. Она невероятна. Но сейчас она также — оголённый провод, и мне нужно умерить этот огонь, прежде чем он поглотит нас обоих.

Я делаю вдох, наполняя легкие столь необходимым кислородом.

— Я понимаю, ты расстроена из — за того сообщения. Но прыгать с крыши лодочного сарая — не выход. Это просто безрассудство.

— Может, я хочу быть безрассудной хоть раз. Может, я устала от того, что все считают меня безопасной, маленькой, той, кого легко забыть.

— Господи, Логан, — хрипло говорю я. — Никто из тех, кто хоть раз тебя видел, не смог бы тебя забыть.

— Ты забыл.

Ее жесткий, бесчувственный взгляд что — то переворачивает во мне. Я подхожу ближе, но она снова смотрит на воду, изгоняя меня из своего поля зрения.

— Меня так легко забыть, что ты даже не вспомнил, как чуть не трахнул меня в канун Рождества, — бормочет она. А потом снова начинает смеяться, истерично и громко. — Мы почти переспали, Уайатт, а ты, черт возьми, ничего не помнил. Вот такой эффект я произвожу на людей. Они меня не хотят и забывают обо всём...

— Я помнил.

Она резко оборачивается и смотрит на меня.

— Что?

— На следующее утро. Я всё помнил. — От стыда у меня перехватывает дыхание, и мне приходится откашляться, прежде чем продолжить. — Я точно помню, что случилось той ночью на кухне. Я просто притворился, что забыл.

— Почему? — спрашивает она, ошеломленная моим признанием.

— Потому что я мудак, и знал, что, если открою эту дверь, мы никогда не сможем её закрыть.

У нее перехватывает дыхание.

— Конечно, я хочу тебя, — тихо говорю я.

— Хватит, — говорит она, но её голос дрожит. — Не нужна мне сейчас твоя хрень. Я сказала, что влюблена в тебя, а ты надо мной посмеялся.

— Ты сказала это, когда тебе было шестнадцать, а мне почти двадцать. Что я должен был ответить, Блейк? Ты была чертовски молода, и ты была частью моей жизни с самого детства. Но в тот момент, когда ты это сказала, все изменилось, и с тех пор я пытаюсь это забыть. Потому что между нами ничего не может быть.

— Почему нет?

— Потому что твой отец убил бы меня за это, а когда все закончится...

— Когда?

— Да, когда. Я же сказал, что не создан для отношений. Если мы переспим, я причиню тебе боль.

Она замолкает, неуверенно глядя на меня.

— Я чертов псих. И эгоист. Поверь мне, тебе не нужен какой — то зацикленный на себе музыкант, который едва может заглушить собственные мысли. — Я разочарованно качаю головой. — Все, что я могу тебе дать, — это хороший секс.

У нее снова перехватывает дыхание.

— Ты заслуживаешь большего.

Она всё ещё молчит. А я всё ещё не могу оторвать от неё взгляд. От этих больших глаз и идеального лука купидона на её губах. Веснушек, различимых даже в темноте.

Мне еще никогда не хотелось поцеловать кого — то так сильно, как ее сейчас. И, кажется, она это понимает. Она облизывает губы, и я едва сдерживаю стон. Хочу пососать этот язычок. Хочу целовать и облизывать каждую ее часть. Хочу услышать, как она стонет, когда кончает.

Вместо того чтобы отступить, я делаю шаг ближе.

Шаг, потом другой, пока не оказываюсь прямо перед ней.

Теперь я вижу, что она дышит чаще. Ее грудь резко вздымается под майкой. Если бы я присмотрелся повнимательнее, то наверняка увидел бы темные очертания ее сосков.

Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня, потому что она намного ниже ростом. Наши лица в нескольких дюймах друг от друга. Наши взгляды прикованы друг к другу. Такое чувство, что она заглядывает мне в душу.

Когда я оказываюсь всего в футе от неё, Блейк протягивает руку и касается моего лица. По спине пробегает горячая дрожь. Ее пальцы скользят по щетине на моей челюсти.

— Хватит, — предупреждаю я.

— Ты не хочешь, чтобы я останавливалась.

Она права. Не хочу.

Время замирает, когда я поддаюсь ее прикосновениям. Мягкий плеск воды о пирс затихает. Всё, что я слышу — это мой собственный пульс, стучащий в ушах. И всё, что я чувствую — это как моё тело предаёт меня, двигаясь к ней, притянутое силой, которую я никогда не мог понять.

— Я разрушу тебя, — хрипло говорю я.

— Может, и я разрушу тебя, — шепчет она в ответ.

Она уже давно разрушила.

Нам нужно уйти. Спуститься по лестнице, войти в дом и разойтись по своим кроватям. Я собираюсь сказать ей об этом, но вдруг ее руки хватают меня за воротник футболки.

Она приподнимается на цыпочки и накрывает мои губы своими прежде, чем я успеваю возразить. Не то чтобы я стал. Здравый смысл покидает меня, вся сила воли улетучивается в ночном воздухе в тот момент, когда она меня целует.

Первое прикосновение ее губ — мягкое, неуверенное, но я не могу сдержать нахлынувшее желание, и все годы воздержания разом слетают с меня. В одно мгновение поцелуй становится яростным, жадным и беспощадным. Боже, помоги мне, но я не могу остановиться. Ее губы приоткрываются, и я, черт возьми, заявляю на них свои права. Я врываюсь языком в ее рот, а потом глотаю тихий стон, который она издает. Это такой сладкий звук. А на вкус она еще слаще. Как мятная зубная паста и искушение.

Я вздрагиваю, когда ее руки скользят в мои волосы, гладят их, притягивают мою голову ближе. Этот поцелуй — всё. Он как наркотик. Глубокий и отчаянный. Я возбужден до боли и не могу удержаться — хватаю ее за задницу и притягиваю к себе. Пусть почувствует, что она со мной делает. Как сильно я ее хочу.

Она думает, что она не огонь.

Господи.

Она — грёбаное солнце.

Ее язык становится увереннее, поглаживая мой, и я издаю тихий стон. Я теряюсь во влажном жаре ее рта, мое тело реагирует на каждое скольжение, каждое движение, каждый украденный вздох. Я еще никогда не возбуждался так от одного поцелуя. Мой член упирается в штаны, жадно прижимаясь к ее бедру, требуя разрядки.

Остановись.

До меня наконец доходит смысл предупреждения, и я почти с силой отрываюсь от ее губ. Наши лица отдаляются друг от друга. В ее глазах мелькает удивление. Ее губы все еще приоткрыты, припухшие от наших поцелуев, и от этого зрелища мой член дергается.

— Прости, — бормочу я. — Мы не можем. Это ошибка.

— Почему?

Потому что ты слишком много для меня значишь, чтобы я мог тебя разрушить.

— Потому что я слишком много выпил, — лгу я. — Я плохо соображаю.

В ее глазах читается недоверие. Потом она начинает смеяться.

— Тебе это когда — нибудь надоест?

— Что именно? — Сглатываю я.

— Все эти истории, которые ты себе рассказываешь. Что ты слишком пьян. Что ты бабник, который не способен испытывать чувства. Что твой член — это все, что ты можешь предложить женщине. Что ты не добьешься успеха как музыкант, если не будешь делать все сам, без чьей — либо помощи.

Обвинение выбивает меня из колеи. Я даже не знаю, что на это ответить, но она всё равно не даёт мне шанса.

— Ты как какой — то старик, который настолько закостенел в своих привычках, что не может адаптироваться к новому опыту или меняться в соответствии с веяниями времени. Вот только в твоем случае ты так вцепился в эту историю о том, кто такой Уайатт Грэхем, что не видишь других возможных путей. И именно поэтому ты застрял в своей жизни.

— Я не застрял, — бормочу я, чувствуя, как дискомфорт сжимает грудь. — Это просто творческий кризис, ради всего святого.

— Нет, это всё. Но ладно. Притворись, что я не права. — Она проходит мимо, задевая моё плечо.

— Блейк, стой. Ну же.

— Что? — спрашивает она, стоя ко мне спиной. В ее голосе слышится холод и безразличие. — Я больше не собираюсь прыгать с крыши, так что расслабься. Я иду в дом, в свою комнату, где мне больше не придется слушать твою чушь. — Она останавливается на лестнице и наконец бросает на меня взгляд. — Тебя это устраивает, папочка?

Я сжимаю зубы.

— Блейк...

— Отвали.

Она показывает мне средний палец и исчезает внизу лестницы.

Изменщик

ИЗМЕНЩИК: Знаешь что? Я сейчас в бешенстве. И мне уже осточертело, что ты постоянно называешь меня изменщиком, будто я самый худший человек на этой гребаной планете. Я больше не собираюсь извиняться за это дерьмо, особенно учитывая, что ТЫ сама подтолкнула меня к тому, что я сделал.

БЛЕЙК: Значит, это Я виновата в том, что ТЫ мне изменил? Иди нахуй.

ИЗМЕНЩИК: Ты ведешь себя так, будто ты выше всего этого, Блейк. Такая спокойная, собранная и саркастичная, будто тебя вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой — это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.

БЛЕЙК: Ты никогда не знал, о чём я думаю, потому что никогда, блять, не спрашивал, Айзек. Ты сюсюкался со мной на публике, а наедине был милым только когда хотел секса или внимания.

ИЗМЕНЩИК: Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.

БЛЕЙК: Я рада, что была твоим безопасным местом. Жаль, что ты никогда не был моим.

ИЗМЕНЩИК: Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой — то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по — настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.

БЛЕЙК: Ты хотел, чтобы я смотрела на тебя как на самого интересного парня в мире? А я хотела, чтобы ты в принципе на меня смотрел. Но я была невидимкой, пока тебе не хотелось снять меня с полки и поиграть.

БЛЕЙК: А теперь верни мне мой грёбаный тостер.