Состоявшийся в конце марта – начале апреля 1966 года XXIII съезд КПСС стал съездом триумфа Брежнева. Ещё бы! Во-первых, Брежнев представил партии и обществу внятную программу на ближайшие пять лет. Он отказался от маниловщины и не стал, как Хрущёв, обещать народу построить к 1980 году коммунизм. Но, опираясь на расчёты экономистов, Брежнев дал слово на порядок улучшить жизнь людей. Речь шла об увеличении зарплат, продолжении переселения тысяч и тысяч семей из обветшавших бараков в новые благоустроенные дома, насыщении рынков продуктами питания и ширпотреба… А что ещё народу требовалось?!
Правда, как всегда, ворчала вечно всем недовольная творческая интеллигенция. В этот раз её не устроило, почему на съезде власть замолчала сталинскую тему. Многих художников волновало: это было случайностью или Кремль исподволь готовился к реабилитации Сталина?
4 апреля 1966 года председатель КГБ СССР Владимир Семичастный, информируя ЦК о реакции интеллигенции на прошедший съезд, отметил: «Продолжает муссироваться также вопрос о возможной реабилитации СТАЛИНА.
Поэт Е. ДОЛМАТОВСКИЙ: “Доклад тов. БРЕЖНЕВА Л.И. послужил своеобразным “клапаном для выпуска пара”, в нормализации той обстановки, которая сложилась под воздействием слухов в канун съезда о возможной реабилитации СТАЛИНА”.
Писатель А. ВАСИЛЬЕВ (Москва): “Излишнюю нервозность у ряда людей из числа творческой интеллигенции вызвали слухи о возможной реабилитации СТАЛИНА на съезде. Выступление ЕГОРЫЧЕВА, которое оценивается очень положительно, сняло эту нервозность”.
Кинорежиссёр С.А. ГЕРАСИМОВ: “Известные опасения по поводу реабилитации культа не оправдываются. Правда, в выступлении МЖАВАНАДЗЕ были такие нотки, но они были холодно приняты делегатами съезда”.
Главный дирижёр Московского театра Сатиры КРЕМЕР: “Накануне съезда распространился слух, что будет реабилитирован СТАЛИН. ЕГОРЫЧЕВ чётко изложил политику партии по культу личности, которая поддерживается творческой интеллигенцией”.
Отдельные лица из числа творческой интеллигенции высказывают беспокойство, не явится ли введение поста Генерального секретаря почвой для возрождения культа личности.
Поэт ХЕЛЕМСКИЙ (Москва): “Я не понимаю, зачем нужна игра в слова: вместо Президиума – Политбюро, вместо Первого секретаря – Генеральный секретарь? Мы помним, что это означало при СТАЛИНЕ и какие неограниченные полномочия и какую власть ему давал пост Генсека. Уж не пахнет ли вся эта “игра в слова” постепенным переходом к сталинизму?”» (РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 486, л. 72).
На докладе Семичастного осталась помета:
«Тов. Брежнев Л.И. читал.
В архив.
Г. Цуканов.
16. VII.66» (РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 486, л. 10).
Самому Брежневу в 1966 году было очень важно не только сохранить свою власть, но ещё более её упрочить. Неслучайно прошедший XXIII съезд даровал ему новый титул – генерального секретаря ЦК КПСС. Этот шаг косвенно свидетельствовал, что, хоть власть непосредственно на съезде и обошла сталинскую тему, тем не менее посчитала нужным возродить многие символы сталинской эпохи. Напомню: до Брежнева генсеком в истории партии был только Сталин. Ни Ленин, ни Хрущёв этого титула не имели.
Возросший вес Брежнева в партии и стране подчёркивало и переименование на съезде высшего парторгана: из Президиума ЦК этот орган вновь превратился в Политбюро.
Сам состав высших органов партии тоже претерпел существенные изменения. Судите сами: после отставки Хрущёва Брежнев принял Президиум ЦК из десяти человек (с ним вместе). До XXIII съезда он ввёл в него Шелепина, Шелеста и Мазурова и вывел больного Фрола Козлова. То есть к съезду в Президиуме ЦК было 12 членов. А теперь посмотрим, чем закончился съезд. Он избрал Политбюро в составе 11 человек. В новый состав высшего парторгана не попали два пенсионера: Николай Шверник и Анастас Микоян, но одновременно он пополнился за счёт Арвида Пельше.
Если смотреть на цифры, то никаких кардинальных изменений не произошло. Ну было в высшем парторгане 12 человек, а стало 11. Какая разница?! Но произошло другое. Брежнев увеличил в Политбюро число лично ему преданных людей, ослабив при этом группировки, которые в случае чего могли против него выступить. На тот момент Брежнев мог заручиться безусловной поддержкой как минимум пяти членов Политбюро: М. Суслова, А. Кириленко, А. Косыгина, К. Мазурова, А. Пельше. Прибавим его самого. Что выходило? Брежнев получил в Политбюро большинство. И уже ни один клан демократическим путём сменить его возможности не имел.
Не довольствуясь этим, Брежнев сделал на съезде двух своих людей кандидатами в члены Политбюро: Динмухамеда Кунаева и Петра Машерова.
Ещё одно серьёзное назначение произошло в Секретариате ЦК. Туда был включён давний соратник Брежнева – Андрей Кириленко, который до этого был фактическим руководителем упразднявшегося Бюро ЦК КПСС по РСФСР и считался опытнейшим управленцем и знатоком промышленности.
Появление Кириленко в Секретариате ЦК вызвало в центральном партаппарате некое напряжение. Все знали, как он жёстко действовал в Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Но до XXIII съезда его в некоторой степени сдерживали многие секретари ЦК. Кириленко мог всё, что угодно, принять по линии Бюро, но окончательное слово даже по вопросам развития экономики России оставалось не за ним, а за секретарями ЦК, которые курировали промышленность и сельское хозяйство в общесоюзном масштабе. Многие гадали, какие темы Брежнев собирался передать в ведение Кириленко как секретаря ЦК. Но действительность превзошла все ожидания. Судя по всему, генсек рассматривал Кириленко как возможного второго секретаря ЦК и планировал из него сделать противовес Шелепину.
Смотрите. Сразу после съезда Брежнев дал указание разработать с учётом упразднения Бюро ЦК по РСФСР новую структуру центрального партаппарата. Но кто должен был выполнить это поручение? Шесть секретарей ЦК: Кириленко, Шелепин, Демичев, Устинов, Капитонов и Кулаков. И на что тут следовало обратить внимание? Кто оказался во главе списка. По неписаным правилам первый указанный в поручениях руководства человек считался и главным исполнителем задания. А в данном случае первой шла фамилия Кириленко. Получалось, что Кириленко получал чуть больше полномочий, нежели другой член Политбюро и секретарь ЦК Шелепин.
21 апреля 1966 года указанная выше группа секретарей ЦК внесла в Политбюро записку о новой структуре аппарата ЦК. Эта записка рассматривалась в течение двух недель. Разные кланы до последнего пытались увеличить штаты нужных им подразделений. Но Брежнев остановился на предложенной ему конфигурации.
Постановление о новой структуре Секретариат ЦК принял 3 мая. Была установлена предельная численность аппарата ЦК: 1524 ответственных и 998 технических работников. В самом аппарате стало 20 отделов. Перечислю их не в порядке важности, а по алфавитному принципу с указанием в скобках фамилий их руководителей:
– административных органов (Николай Савинкин, но в ранге и.о.);
– заграничных кадров (Александр Панюшкин);
– информации (Дмитрий Шевлягин);
– культуры (Василий Шауро);
– лёгкой и пищевой промышленности (Павел Сизов);
– машиностроения (Василий Фролов);
– международный (в ранге секретаря ЦК Борис Пономарёв);
– науки и учебных заведений (Сергей Трапезников);
– оборонной промышленности (Иван Сербин);
– общий (Константин Черненко);
– организационно-партийной работы (в ранге секретаря ЦК Иван Капитонов);
– плановых и финансовых органов (Борис Гостев в ранге и.о.);
– по связям с коммунистическими и рабочими партиями стран социализма (в ранге секретаря ЦК Юрий Андропов);
– пропаганды (Владимир Степаков);
– сельскохозяйственный (в ранге секретаря ЦК Фёдор Кулаков);
– строительства (Анатолий Бирюков);
– торговли и бытового обслуживания (Яков Кабков);
– транспорта и связи (Кирилл Симонов);
– тяжёлой промышленности и энергетики (Александр Рудаков в ранге секретаря ЦК);
– химической промышленности (Виктор Бушуев).
Впоследствии много лет проработавший в партаппарате Александр Бовин разбил все эти отделы на четыре группы. В одну он выделил идеологов, которые курировали культуру, искусство, науку и образование. «Они, – писал Бовин, – знали, что такое “хорошо” и что такое “плохо”. И отвечали за то, чтобы иные мнения не высказывались. Они определяли, что нужно читать, а что не нужно. Что можно смотреть, а что нельзя. Что не возбраняется говорить, а что лучше и не надо» (А.Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 98).
Для сведения: по новому штатному расписанию самым многочисленным в идеологических подразделениях ЦК стал отдел пропаганды: он включал 80 ответственных и 17 технических сотрудников. А самым малочисленным оказался отдел культуры (30 ответственных и 7 технических сотрудников).
Вторую группу составили руководители народного хозяйства. «Каждое министерство, – пояснил Бовин, – имело в аппарате <ЦК> своих “кураторов”. Как правило, это были опытные, знающие дело специалисты». Почти все отраслевые отделы ЦК поначалу были очень компактными. Скажем, общая численность сотрудников отдела строительства составила 55 человек, отдела машиностроения – 49, отдела тяжёлой промышленности – 42. Меньше всего было в отделе транспорта и связи и в отделе торговли и бытового обслуживания (соответственно 22 и 26).
В третью группу Бовин выделил отделы ЦК, которые контролировали силовые функции государства: КГБ, МВД, армию, суд и прокуратуру, и прежде всего отдел административных органов со штатом в 54 единицы.
А ещё существовала каста международников. «Международный отдел, – рассказывал Бовин, – можно было бы назвать отделом по подготовке мировой социалистической революции, а отдел ЦК <по связям с соцстранами> – отделом по навязыванию советского опыта строительства социализма». Бовин работал у Андропова и хорошо знал кадровый состав отдела по соцстранам. «Эффективность их работы [сотрудников Андропова. – В.О.], – писал он, – предполагала знание действительной, а не пропагандистской картины событий, умение аргументировать, определённую гибкость в дискуссиях».
Однако Бовин почему-то в свою классификацию не включил два самых влиятельных отдела ЦК: общий и оргпартработы, в каждом работали свыше двухсот человек.
Сразу после утверждения нового штатного расписания аппарата ЦК встал вопрос, где всех разместить. Решение этой задачи Брежнев поручил новому управделами ЦК Георгию Павлову. Тот 5 мая 1966 года доложил:
«В настоящее время аппарат ЦК КПСС размещается в 11 служебных помещениях. Большинство этих зданий дореволюционной постройки, обособлены друг от друга, имеют много полутёмных комнат, различных коридоров и переходов. Инженерное оборудование зданий не отвечает современным требованиям. В зданиях отсутствуют специальные помещения для хранения архивных материалов, нет залов достаточной вместимости для проведения различных мероприятий ЦК КПСС. Всё это создаёт определённые трудности в размещении и работе аппарата.
В соответствии с поручением, Управлением делами ЦК КПСС совместно с Главным архитектурно-планировочным управлением Моссовета рассмотрены некоторые варианты, связанные с расширением и улучшением качества служебной площади: надстройка домов №№ 4 и 2 по Старой площади и строительство новых зданий в Ипатьевском переулке. Надстройка дома № 2 по Старой площади нецелесообразна, так как основные несущие конструкции дома не имеют необходимой прочности, что подтверждено специальным обследованием, а конструкции дома № 4 были повреждены бомбой во время войны.
По нашему мнению, наиболее приемлемым решением является строительство двух 8—9-этажных зданий в Ипатьевском пер. служебной площадью до 10 тыс. кв. м, что, дополнительно к разрешённому строительству клуба, связано со сносом двух небольших административных зданий, принадлежащих Управлению делами ЦК КПСС, площадью 800 кв. м, и трёх старых жилых домов, в которых проживает 160 человек» (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 45, л. 48).
Завершив реформу партаппарата, Брежнев предложил по-новому распределить обязанности среди секретарей ЦК. И уже 16 мая Политбюро установило следующий порядок:
Л.И. Брежнев – руководство работой Политбюро и общее руководство работой Секретариата ЦК КПСС,
Ю.В. Андропов – вопросы связей с коммунистическими партиями социалистических стран,
П.Н. Демичев – вопросы культуры, науки и учебных заведений,
И.В. Капитонов – вопросы организационно-партийной работы,
А.П. Кириленко – вопросы машиностроения, капитального строительства, транспорта и связи,
Ф.Д. Кулаков – вопросы сельского хозяйства,
Б.Н. Пономарёв – вопросы связей с коммунистическими партиями капиталистических стран,
А.П. Рудаков – вопросы тяжёлой промышленности,
М.А. Суслов – внешнеполитические вопросы и кадровая работа в советских зарубежных учреждениях,
Д.Ф. Устинов – вопросы оборонной и химической промышленности,
А.Н. Шелепин – вопросы плановых и финансовых органов, лёгкой и пищевой промышленности, торговли и бытового обслуживания.
В документах Политбюро все секретари ЦК, за исключением Брежнева, перечислялись в алфавитном порядке. Но это не означало, что все они получили равные права. Все секретари ЦК оказались, по сути, разбитыми на три группы. В первую вошли члены Политбюро: Кириленко, Суслов и Шелепин. Во вторую – кандидаты в члены Политбюро: Демичев и Устинов. Все остальные – в третью. Отсюда напрашивался другой вывод: на неформальную роль второго в партии человека сразу после XXIII партсъезда реально могли претендовать лишь три человека – Кириленко, Суслов и Шелепин. Но кто имел больше шансов занять эту позицию? Суслов. На чём основан этот вывод?
Судите сами. После XXIII партсъезда в 1966 году состоялось 16 заседаний Секретариата ЦК. Брежнев ни на одном из них не присутствовал. И кто в его отсутствие вёл заседания Секретариата ЦК? Два раза – Шелепин, четыре раза – Кириленко и десять раз – Суслов. Вот и делайте выводы.
Это, естественно, не означало, что Шелепин смирился со снижением своего политического веса. Нет. Он после XXIII съезда всячески пытался вернуть себе часть утраченного влияния и даже перейти, образно говоря, в контрнаступление, и прежде всего им большая часть усилий была потрачена на продвижение своих людей в Кремль и правительство.
Первая после XXIII съезда битва на кадровом фронте случилась в середине лета 1966 года. Брежнев решил частично реорганизовать правоохранительную систему и воссоздал общесоюзное министерство охраны общественного порядка. Оставалось решить вопрос о министре. 25 июля сидевший на хозяйстве в Отделе административных органов ЦК Николай Савинкин внёс на рассмотрение Секретариата ЦК кандидатуру 45-летнего министра РСФСР Вадима Тикунова, который одно время работал в КГБ под началом Шелепина. После этого на разосланном по секретарям ЦК листочке постановления ЦК об утверждении Тикунова в графе «Результаты голосования» успели расписаться А. Шелепин и Д. Устинов (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 1123, л. 93). А 15 сентября 1966 года Политбюро утвердило министром не Тикунова, а Николая Щёлокова, который только восемь месяцев назад стал вторым секретарём ЦК КП Молдавии и раньше никакого отношения к правоохранительным органам не имел.
Что же случилось? А вот что. Вмешался Брежнев. Он помнил, какую роль в укреплении власти Хрущёва играли правоохранители, и знал, как правоохранители могли отстранить от власти ненужных им людей. Ему понадобился в воссозданном министерстве свой, пользующийся его полным доверием человек, который до этого не был бы никак связан с тем или иным влиятельным московским кланом. И выбор генсека пал на Щёлокова, которого он знал ещё с конца 1930-х годов по Днепропетровску.
Назначением министром Щёлокова Брежнев нанёс клану Шелепина очень чувствительный удар. Этому бы клану сразу же сделать из несостоявшегося возвышения Тикунова соответствующие выводы. Но он не отказался от своей цели переиграть Брежнева и в перспективе изменить конфигурацию власти. Расчёт у этого клана был на то, что они имели своих представителей во всех ключевых подразделениях ЦК, а также в большинстве ведомств. Впоследствии много лет проработавший в аппарате ЦК Александр Яковлев признался: «Таким образом планировалось, если свести все разговоры и намёки воедино, следующее: Шелепин – генсек, Косыгин – предсовмина, Егорычев – его первый заместитель, Степаков – секретарь ЦК по идеологии, Месяцев – председатель КГБ» (А. Яковлев. Омут памяти. М., 2001. С. 188).
Яковлев умолчал о том, что у комсомольского клана был ещё и свой кандидат на пост министра обороны. Дело в том, что занимавший должность министра Малиновский очень сильно болел. У него был рак. Ему оставалось жить совсем немного. В верхах это знали, и разные группы заранее пытались подыскать ему замену. Так, Полянский и стоявшие за ним люди считали, что новым министром обороны мог бы стать начальник Генштаба Матвей Захаров или главком ракетных войск Николай Крылов. Первый же зам Косыгина, Мазуров, закидывал пробные шары насчёт белоруса Ивана Якубовского, который на тот момент командовал Киевским военным округом. Своя кандидатура имелась и у Шелепина. Но какая? Он всерьёз рассчитывал на место министра обороны продвинуть давнего своего соратника Петра Демичева, который с апреля 1965 года как секретарь ЦК КПСС курировал вопросы пропаганды. Брежнев же предпочёл утвердить Андрея Гречко.
Кстати, то, что генсек будет склоняться в пользу Гречко, кое-кому из партаппарата и правительства стало очевидно ещё в начале 1967 года. Так думал, например, ветеран советской дипломатии Владимир Семёнов. В начале апреля 1967 года он записал в дневник: «Умер Р.Я. Малиновский… Помню, когда его назначили министром обороны, меня прикрепили к нему по дипломатической части, как спеца, чтобы я показал ему протокольные тонкости и пр. Но я сам не силён в этих тонкостях, и после двух-трёх встреч всё это закруглилось без слов и пояснений. Потом он не раз попадал впросак своими солдатскими высказываниями по внешним делам, то с китайцами, то с корейцами и т. п., а в целом человек был сложный и по-своему сильный.
Теперь на его место выдвигается, видимо, Гречко. Это интеллектуал и молчун. Он ко мне питает склонность и подчёркивает своё уважение.
В ЦК намечено омоложение аппарата. Ряд руководящий деятелей, видимо, станут послами. Для нас это новые сложности. Но так уж завелось, видно, с давних пор. Возможно, что у нас повысят пенсии и отпустят старичков. А я приветствую это, думаю про себя: “Скоро придёт и твоя очередь, милейший”. Перспектив уже немного осталось, больше ретроспекции».
Семёнов знал, о чём писал. Видимо, с ним, как с одним из руководителей министерства иностранных дел, кто-то из руководства отдела оргпартработы ЦК и из Отдела загранкадров ЦК уже консультировались насчёт будущей работы гендиректора ТАСС Дмитрия Горюнова и ряда других персон. Забегая вперёд, скажу: того же Горюнова, которому ещё не было и пятидесяти лет, Кремль вскоре отправил послом в Кению. А на его место были назначен 45-летний Сергей Лапин, который до этого работал послом в Китае.
Правда, Семёнов умолчал, что Брежнев взялся за обновление аппарата не только потому, что хотел его омолодить. Он планировал избавить аппарат под любыми предлогами прежде всего от людей Шелепина (а тот же Горюнов в своё время работал под началом Шелепина в комсомоле). Один предлог появился как раз весной 1967 года: побег дочери Сталина на Запад. Правда, выезд дочери Сталина за границу на похороны мужа санкционировал вообще-то Косыгин. Но Брежнев решил всю вину взвалить на председателя КГБ Семичастного, который слыл правой рукой Шелепина.
«Ходят слухи о больших переменах в идеологических организациях, – написал 20 апреля 1967 года своему брату Борису в Ленинград живший в Москве писатель-фантаст Аркадий Стругацкий. – Говорят, снят Семичастный, отсылают куда-то послом Шелепина, сняли директоров ТАССа, АПН и так далее. И что плохо держится Павлов [первый секретарь ЦК ВЛКСМ. – В.О.]. Не знаю, насколько это верно». Борис Стругацкий спустя восемь дней сообщил Аркадию: «Слухи, о которых ты писал, подтверждаются полностью, хотя получены из других источников. Называются те же фамилии, и ожидаются те же оргвыводы. По-видимому, нет дыма без огня. Что-то очень важное происходит, ожидаются какие-то большие перемены и, возможно, в самую лучшую сторону».
К слову: движение кадров тогда происходило практически на всех уровнях и затрагивало не только Центр, но и регион. Скажем, в феврале 1967 года Брежнев вытащил из Куйбышева 46-летнего Александра Токарева и предложил ему пост руководителя только что созданного Министерства промышленного строительства СССР. Одновременно генсек дал кадровикам указание подобрать кандидатуру нового первого секретаря Куйбышевского обкома. Секретарь ЦК по кадрам Иван Капитонов предложил рассмотреть следующую связку: Владимир Орлов – Виталий Воротников (один должен был пересесть в кресло первого секретаря обкома, а другой – возглавить Куйбышевский облисполком). Но окончательное решение принимал Брежнев. А он захотел лично побеседовать с отобранными соискателями.
В кабинет генсека Орлова и Воротникова завёл Капитонов.
«Л.И. Брежнев, – вспоминал Воротников, – сидел за столом для заседаний, с торца. Привстал и поздоровался. И.В. Капитонов представил нас. Вид у Брежнева был уже не тот, что в 1958 году. Погрузневший, озабоченный, говорит хрипло. Вертит в руках несколько янтарных мундштуков. Сигареты, по одной, по звонку, приносит прикреплённый: “Бросаю курить, врачи требуют”. Начинает рассказывать о трудностях в сельском хозяйстве страны. Походя спрашивает и об обстановке в области. Говорим, что год ожидается сложный, зимовка скота проходит трудно. Заводит речь о специализации в животноводстве, в стране начинает развиваться этот процесс. “Вот, – говорит, – Птицепром требует 300 грамм концкормов на десяток яиц. А если б я мог дать крестьянской бабе 150 грамм, то она бы мне в ножки поклонилась. Сказала б, – вот это царь!” Меня эта фраза покоробила. Что значит “царь”?! И почему надо 300 грамм? Сказали ему, что на куйбышевских птицефабриках затраты кормов ниже. Не поверил, удивился.
Опять возвратился к делам в стране. Затем заговорил о своём посещении Куйбышевского завода “Прогресс” в 1957 г. Похвалил носитель ракеты “Р-7”. “До сего времени, это самый надёжный носитель”. Вспомнил директоров – Литвинова, Мочалова, Чеченю. Несколько расслабился, напомнил прежнего Леонида Ильича. Потом опять озабоченно заговорил о проблеме мелиорации земель, вновь о хлебе: “Не следует выгребать всё у мужика”.
И без перехода: “Ну, а теперь о кадрах. Токарева мы у вас взяли. Кого ставить в секретари?” Стал рассуждать вслух: “Бывает всякое. Или второго секретаря, или председателя облисполкома. Это, как правило”. Спросил о наших предложениях. Мы молчим. Я подумал, чего спрашивать, ведь всё уже предрешено. И назвал В.П. Орлова. Поддакнул И.В. Капитонов. “Ну, что ж, – говорит, – у нас тоже мнение такое. Оба кандидата стоящие. Есть опыт, знаем вас на практике. Значит – Орлов. Так и порешим. Ну, а на председателя – Воротников. Так? Так. Теперь о Коннове. Это ваш земляк, он в Москве временно. Вы согласны с его кандидатурой на второго секретаря обкома? Согласны. Хорошо. Тогда, всё. Теперь действуйте, как положено”.
Мы поблагодарили за доверие. Попрощались. Леонид Ильич встал, проводил до двери. Пожали руки, и мы вышли. Этим дело и кончилось. На Секретариат или Политбюро нас не приглашали. Утвердили заочно» (В. Воротников. Кто хранит память. М., 2007. С. 44–45).
В 1967 году Брежнев обновил также руководство Рязанского, Воронежского, Пермского и целого ряда других обкомов. Сценарий всегда был примерно одинаков: Отдел оргпартработы ЦК подбирал кандидатов, секретарь ЦК по кадрам Иван Капитонов выбирал из числа предложенных ему соискателей самую сильную кандидатуру, после чего он своего протеже проводил или по кругу – это через несколько членов Политбюро, в частности Кириленко и Суслова, или сразу вёл к Брежневу.
Правда, даже при такой системе отбора иногда случались и осечки. Скажем, в начале 1967 года Брежнев в созданное Министерство сельского строительства СССР перевёл из Воронежа Степана Хитрова, а на освободившееся место первого секретаря Воронежского обкома он по рекомендации Капитонова утвердил председателя Воронежского облисполкома Николая Мирошниченко, который оказался весьма слабым руководителем, да ещё и сильно пьющим, и через несколько лет его пришлось увольнять.
Вернусь к циркулировавшим весной 1967 года в коридорах власти слухам о возможных увольнениях Шелепина и членов его команды. В разных кругах тогда шептались, что следовало ждать также отставки чуть ли не Подгорного. Говорили и о том, что зашаталось кресло и под председателем правительства России Вороновым. На одного из распространителей подобных слухов позже указал первый секретарь ЦК КП Украины Шелест. Ему стало известно, что в марте 1967 года в Одесском аэропорту, перебрав со спиртным, неожиданно разговорился писатель Сахнин, собиравший новые материалы на одесское руководство. Шелест сообщил в Москву, что Сахнин поведал своим приятелям «о каком-то несогласии между отдельными членами Политбюро ЦК КПСС, в частности между тов. Подгорным Н.В. и т. Косыгиным А.Н., на которых, мол, т. Синице М.С. [первому секретарю Одесского обкома. – В.О.] нечего рассчитывать, а также о том, что т. Воронова и т. Шелепина А.Н. якобы не допускают к решению некоторых вопросов» (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 203, л. 125).
Но Кремль сначала снял гендиректора ТАСС Горюнова. Это, естественно, всполошило многих бывших высокопоставленных комсомольских функционеров. Они сильно встревожились. Люди Брежнева зафиксировали, что участились встречи людей Шелепина частного порядка.
Это вызвало тревогу уже у Брежнева. Он ведь не знал, что именно шелепинцы обсуждали в своём кругу, а вдруг – планы по его смещению (как когда-то обсуждали сценарии по удалению из власти Хрущёва).
Волнения генсека были объяснимы, ведь шелепинцы продолжали обладать немалыми ресурсами. В их руках находились несколько отделов и куча секторов ЦК, ряд министерств, Комитет по труду, Гостелерадио, АПН, аппарат ЦК ВЛКСМ. С ними был первый секретарь Ленинградского обкома… А всё это – целая машина.
Брежнев задумался: как усыпить бдительность клана Шелепина? И он вскоре запустил слухи, будто на отставке Горюнова обновление аппарата завершилось. И шелепинцы расслабились. А зря. Уже 18 мая Брежнев на Политбюро всё-таки снял Семичастного. И сделал он это в отсутствие Шелепина (тот после автокатастрофы находился в больнице). В тот момент в Кремле не оказалось и председателя правительства России Геннадия Воронова («Воронов был непредсказуемым человеком, – рассказывал в мемуарной книге “Беспокойное сердце” Семичастный. – У нас с ним не было близких отношений, но Брежнев боялся именно его непредсказуемости, потому срочно послал вручать награды во Владимирскую область» (М., 2002. С.409).
Формально Семичастный был отправлен в отставку за побег дочери Сталина на Запад. Но все догадались, что Брежнев таким образом наносил по клану Шелепина новый удар. На освободившееся же место генсек направил секретаря ЦК по соцстранам Юрия Андропова, который всегда держался от шелепинцев на отдалении. Больше того, новый председатель КГБ сразу получил статус кандидата в члены Политбюро.
А дальше понеслось. В июне 1967 года пришёл черёд другого соратника Шелепина – первого секретаря Московского горкома партии Николая Егорычева. Его убрали за критику военных на пленуме ЦК. Спустя несколько недель новое место работы получил и Шелепин. Брежнев бросил его на профсоюзы (вместо перешедшего в столичный горком партии Гришина), правда, сохранив за ним членство в Политбюро.
30 июля 1967 года Георг Мясников, наблюдавший за всеми процессами из Пензы, отметил в своём дневнике, что Егорычева сняли не за ошибочное выступление на пленуме ЦК, а скорее как члена команды Шелепина.
«Думается, – писал он, – что “неудачное выступление” – лишь повод для более глубоких выводов. В чём их смысл, сказать трудно. Или боятся открыть двери для свежего ветра. Сквозняк, простудятся. Или та же цепь, которую начал Д. Горюнов, В. Семичастный, теперь Н. Егорычев. Все они – выходцы из “комсомола” [команды Шелепина]. Может, идут к знаменателю? Последний ли Егорычев? Может случиться, что нет, и скорее всего, что нет. Своеобразная реакция на “молодых”. Чем она кончится? – вот вопрос. Жизнь покажет».
Дальше возник вопрос об упразднении Отдела информации ЦК. А почему? В нём, как выяснил Брежнев, почти все ведущие позиции занимали шелепинцы, которые не внушали ему доверия.
Егорычев позже в мемуарах утверждал, будто Брежнев собирался устроить показательное мероприятие, обвинить шелепинцев в заговоре и чуть ли не всех их единым махом отовсюду исключить и загнать за Можай. Но у нового генсека не имелось такого плана. Он не был настолько кровожаден.
Цель Брежнева заключалась в другом. Он сам был отличным игроком и дано разгадал планы других. Шелепин оказался единственным в Политбюро человеком, кто потенциально мог организовать переворот, ибо у него имелись команда, опиравшаяся на разветвлённую сеть в центре и регионах из бывших комсомольских работников, и доступ к ресурсам, в том числе фиансовым. Сам он, возможно, никогда открыто и не выступал бы против Брежнева. Но нельзя было исключать, что Шелепина бы не попыталась в своих целях использовать какая-либо деструктивная сила, поэтому Брежнев предпринял превентивные меры.
Да, генсек, с одной стороны, в 1967 году приступил к зачистке политического поля от всех шелепинцев. Делал он это на всякий случай. А с другой стороны, никого за Можай он загонять не собирался. Почти всем освобождаемым высокопоставленным шелепинцам партийные кадровики сразу же предлагали другие должности, менее значимые, не предполагавшие руководства большими ресурсами, но с хорошим денежным содержанием лично для них.
Исключение составил Егорычев. Но он сам оказался виноват. Егорычев не раз отклонял предложения о новых назначениях. А летом 1967 года он, когда выступал на пленуме ЦК, раскритиковал систему ПВО под Москвой, забыв, что эта система создавалась в том числе и при участии Брежнева. Генсек это воспринял как выпад лично против него. А такие вещи он не прощал, поэтому Егорычев тут же был задвинут всего лишь в замминистры.
Брежнев растянул удаление шелепинцев с высоких постов на несколько лет и отложил на неопределённое время разборки с другими группировками. Он боялся, что борьба на нескольких фронтах могла бы переключить внимание всей правящей верхушки на подковёрные игры и пагубно сказаться на реализации экономических реформ, а без них бы страна загнулась.
Повторю: Брежнев был непревзойдённым гроссмейстером в кадровых играх. Но неправильно считать, что все эти игры сводились только к выдавливанию из власти потенциальных конкурентов генсека. Для Брежнева всегда огромное значение имели экономика и повышение благосостояния народа.
Восьмая пятилетка началась для Кремля в общем-то неплохо. Заметно оживилась экономика страны. Судите сами: в 1966 году на предложенную правительством новую модель хозяйствования перешли вроде всего полтора процента промышленных предприятий страны, на долю которых приходился выпуск восьми процентов всей промышленной продукции. Но именно эти предприятия обеспечили в первый год восьмой пятилетки существенный экономический рост.
Впервые у власти высвободились руки, для того чтобы вместо текучки всерьёз задуматься о перспективах развития страны. Посмотрите повестки заседаний Политбюро за осень 1966 года. 3 сентября Кремль собирался обсудить вопросы обеспечения населения легковыми автомобилями и строительство Волжского автозавода. 9 сентября в планах Политбюро значился вопрос о наращивании мощностей по выпуску грузовиков. А 22 сентября планировался разговор о развитии до 1975 года в нашей стране атомной энергетики.
В конце 1966 года Брежнев провёл очередное кадровое назначение. Вместо сгоревшего от рака Рудакова он утвердил новым секретарём ЦК по тяжёлой промышленности и энергетике Михаила Соломенцева. «Пост секретаря ЦК, – рассказывал он, – увеличивал возможности по решению проблем, связанных с развитием базовых отраслей экономики, которые курировал наш отдел: производство чёрных и цветных металлов, добыча нефти, газа, угля, геологоразведка. После пленума, дня через 3–4, меня пригласил Л.И. Брежнев. Разговор пошёл о практике работы секретарей ЦК и Секретариата. Леонид Ильич обратил внимание на темпы роста производства чёрных и цветных металлов, добычи нефти и газа. Развитию этих отраслей в то время придавалось особое значение.
Остро стоял вопрос об увеличении добычи редких металлов, особенно для производства высококачественных легированных сталей. Потребность в них увеличивалась из года в год, и не только для оборонной техники. Возрастали потребности в высококачественной продукции гражданского назначения.
В нефтегазовой промышленности старые месторождения иссякали, добыча на них снижалась, скважины замирали. На некоторых месторождениях добыча достигла предела, как например, в Татарии – 102 млн тонн в год. Здесь увеличить добычу можно только за счёт большей отдачи пласта. Но как это сделать? Наши учёные пока только подступались к таким опытам. В других странах мира эта проблема тоже не была решена» (М. Соломенцев. Верю в Россию. М., 2003. С. 325).
Перед Кремлём стоял вопрос: как существенно повысить эффективность топливно-энергетического комплекса? Соломенцев видел один выход: пойти в отрасли на научный переворот. Неслучайно в самом конце 1967 года он подкинул Брежневу идею проведения специального пленума ЦК по вопросам научно-технического прогресса. В Политбюро первым эту мысль поддержал другой секретарь ЦК – Кириленко.
Палки же в колёса начала вставлять косная часть партаппарата. Ретрограды считали, что поднять нашу экономику могло не внедрение научных новшеств, а учреждение новых секторов в ЦК и ведомств в правительстве.
«Создано ещё одно министерства – машиностроения, – с возмущением записал 7 февраля 1968 года в свой дневник тогдашний второй секретарь Пензенского обкома КПСС Георг Мясников. – Клубок накручивается, клубок пухнет, и как долго это будет продолжаться? – вот вопрос. Есть же где-то пределы возможного и разумного! Или их нет, и всё наш строй выдержит? Идёт своеобразное движение: сами против себя. Пухнет непроизводительный аппарат, растут всякого рода расходы, повышаем, не обеспечивая товарами, зарплаты и пенсии, начинаем больше отдыхать, чем работать. Газеты теперь мало спрашивают: как ты работаешь? Больше: как ты отдыхаешь? Своеобразно! Но не рано ли, не губительно ли это для строя? Внешне хорошо сегодня, а не будет ли трудно завтра? Порождаются (может, это на экономической основе) равнодушие чиновников, болеющих за место, а не за дело […]. Намечаются планы на новую пятилетку. Эта будет выполнена, но не по всем показателям. Опять плохо с поставками сельскому хозяйству: удобрения, машины, запчасти. Как роковая шутка. Всё и везде выполняют, доходит до сева – всего не хватает. В марте намечен пленум ЦК. Не знаю, есть ли вопросы, но снять бы с работу пару министров, дело пошло бы наверняка. Избаловались. Давно не снимают, просто тихо “переводят”» (Г. Мясников. С. 41).
В сельском хозяйстве тоже многое пошло не так, как задумывалось в 1965 году на мартовском пленуме ЦК. Госплан и Минфин резко снизили выделение селу средств. Напомню: на XXIII съезде в Директивах прописали, что деревня в восьмую пятилетку получит 41 миллиард рублей (вместо 58,9 запрашивавшихся миллиардов). То есть каждый год в сельское хозяйство планировалось вкладывать не менее 8 миллиардов рублей. А по факту отрасль в 1966 и 1967 годах получала по семь миллиардов. Естественно, перед правительством встал вопрос: на чём сэкономить – на строительстве сельского жилья, сельских дорог или, скажем, на растениеводстве? Позиция председателя Госплана Николая Байбакова сводилась к тому, что приоритетом правительства в плане финансирования должна была стать нефтянка, которая могла бы выступить в роли локомотива нашей экономики, а уже за счёт нефтянки стране якобы ничто не мешало прикупить за границей недостающее количество зерна.
Самое печальное, что в верхах отсутствовало единое мнение по этим вопросам. Кириленко склонялся к позиции Байбакова. А отвечавший в ЦК за сельское хозяйство Кулаков ещё не мог перечить Кириленко, поскольку не входил в Политбюро.
Многое тогда зависело и от министра сельского хозяйства Мацкевича. Ему бы стоило задуматься и о новых методах управления отраслью, и о перераспределении полномочий в деревне, и о расширении самостоятельности колхозов, в том числе и в вопросах, что им сажать и что и как выращивать. Но он свою главную задачу видел лишь в вышибании дополнительных средств. Впоследствии Мацкевич жаловался Брежневу: «Для развития отрасли было предусмотрено 41 миллиард рублей вложений и соответствующая техника, а также химические средства. Было поручение дополнительно изыскать средства на укрепление материально-технической базы сельского хозяйства. Однако я, как министр, не только не добился этого, но даже не смог противостоять линии, направленной, по существу, на ревизию решений пленума и съезда, линии, которая привела к принципиальным снижениям инвестиций в сельское хозяйство. Но это, казалось бы, можно объяснить объективными условиями, что всем, мол, снижали вложения. Но ведь по народному хозяйству в целом снизили на 5–6 процентов, а по сельскому хозяйству – 23–25 процентов! К тому же, когда в промышленности снижали вложения, то соответственно корректировали план, а по сельскому хозяйству деньги и технику снизили, план же оставили. Безрассудность этого решения, казалось бы, очевидна, но мне не удалось отстоять важнейших позиций сельского хозяйства» (цитирую по сборнику: От оттепели до застоя. М., 1990. С. 268).
При этом сам Брежнев не сидел сложа руки. Только в одном 1966 году он совершил семь поездок по стране, побывав в Краснодаре, Иркутске, Киеве, Владивостоке, Грузии и Казахстане. Он хотел лично увидеть, как осуществлялись реформы в регионах и как менялась жизнь народа.
Однако в конце 1967 года аналитики констатировали, что многие стартовавшие в 1965 году экономические реформы забуксовали. Впрочем, проблемы обострились не только в промышленности и сельском хозяйстве.
Очередной сюрприз Брежнев преподнёс своим соратникам 10 ноября 1966 года. Когда очередное заседание Политбюро подходило к концу и повестка дня была уже исчерпана, генсек неожиданно для всех обратился к идеологическим вопросам. Он заявил:
«Особую тревогу вызывает то обстоятельство, что некоторые средства идеологической работы, такие, например, как некоторые научные труды, литературные произведения, искусство, кино, да и печать, нередко используются у нас, я бы сказал прямо, для развенчивания истории нашей партии и нашего народа. Преподносится это под всякого рода благовидными предлогами, благими якобы намерениями. И это тем хуже, тем вреднее.
Вот на днях, например, меня познакомили с новым произведением Константина Симонова. Оно, кажется, называется “Сто дней войны”. В этом произведении Симонов заводит нас в какие-то дебри. Подвергается критике в некоторых произведениях, в журналах и других наших изданиях то, что в сердцах нашего народа является самым святым, самым дорогим. Ведь договариваются же некоторые наши писатели (а их публикуют) до того, что якобы не было залпа “Авроры”, что это, мол, был холостой выстрел и т. д., что не было 28 панфиловцев, что их было меньше, чуть ли не выдуман этот факт, что не было Клочко [речь о политруке В.Клочкове. – В.О.] и не было его призыва, что “за нами Москва, и отступать нам некуда”. Договариваются прямо до клеветнических высказываний против Октябрьской революции и других исторических этапов в героической истории нашей партии и нашего советского народа.
Разве это не может не вызывать серьёзной тревоги у нас? И оно должно вызывать у нас тревогу прежде всего потому, что не даётся должного отпора всем этим фактам и искажениям фактов. На днях мне об этих и других фактах рассказывал т. Епишев. Да мы и каждый день сами с вами чувствуем, что есть серьёзные вопросы в нашей идеологической работе, о которых следует нам не только поговорить, но, очевидно, принять по ним соответствующие меры.
Я думаю, неправильно и то, что у нас нет достаточно продуманной систематической информации Центрального Комитета партии, Политбюро о состоянии идеологической работы в партии, в стране. Информации не для информации, а информации, я имею в виду, настоящей, партийной, целенаправленной, с конкретными предложениями. Мы имеем такую информацию по вопросам международной политики и практики, по вопросам хозяйственного строительства в нашей стране, а вот по вопросам идеологической работы подобной информации у нас нет» («Источник». 1996. № 2. С. 112).
Как выяснилось, ни один из присутствовавших на заседании девяти членов Политбюро, трёх кандидатов в члены Политбюро и четырёх секретарей ЦК к обсуждению состояния дел в идеологии не был готов. Ни у кого из них конкретной программы по исправлению ситуации не имелось. Под занавес заседания генсек дал всем секретарям ЦК поручение: внести конкретные предложения по улучшению идеологической работы. Но я ни в одном архиве пока не нашёл каких-либо материалов, по которым можно было бы судить о том, как секретари ЦК исполнили указания своего вождя.
Однако до нас дошли протоколы и рабочие записи многих заседаний Политбюро и Секретариата ЦК. И по ним видно, что со стороны целого ряда секретарей ЦК участились случаи нажима на творческую и научную интеллигенцию. Большинство партфункционеров были не прочь ещё сильней закрутить гайки. Весной 1967 года в Москву на публикации в центральной печати фрагментов мемуаров монархиста Шульгина, который вообще-то с начала 1960-х годов чуть ли не каждый свой шаг согласовывал с КГБ, пожаловал руководитель Украины Шелест. Тут же помощник генсека Виктор Голиков послал записочку заведующему Отделом пропаганды ЦК:
«Срочно
Тов. Степакову В.И.
Просьба ознакомиться и подготовить заключение отдела для доклада тов. Брежневу Л.И.
В.Г.
21/III-67» (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 173, л. 185).
Вопрос в итоге был вынесен на Секретариат ЦК. Партийная верхушка признала публикации Шульгина ошибочными.
Идём дальше.
Беда в том, что раздрай в ЦК, Совмине и других инстанциях никуда не исчез. Разные партийные группировки продолжили тянуть одеяло на себя. И все апеллировали к Брежневу. Каждая группировка хотела, чтобы генсек стал главным арбитром в спорах влиятельных партчиновников.
Приведу такой пример. Твардовский собрался опубликовать в «Новом мире» военные дневники Константина Симонова. Против выступили генералы из Министерства обороны и цензуры. Помощник генсека Александров-Агентов и референт первого лица Евгений Самотейкин организовали писателю встречу с шефом. Но не Брежнев же должен был решать вопрос о конкретной публикации. А для чего существовал секретарь ЦК по пропаганде Демичев?
Тут ещё на носу был очередной съезд Союза писателей. Все хотели заполучить на этот съезд первое лицо страны. Каждая группа надеялась, что генсек на съезде поддержит именно их. 27 января 1967 года Брежнев, приняв председателя КГБ Семичастного, сделал пометку: «Особый доклад о писательских делах» (Брежнев. Том 1. С. 185). Спустя три с небольшим месяца вопрос о возможном выступлении Брежнева на писательском съезде обсуждался уже на Политбюро. Но генсек решил ограничиться лишь направлением писателям приветствия.
Почему он увернулся от этого дела? А он предвидел, что писатели продолжат лаяться меж собой. И не царское дело генсека их мирить. Для этого существовали Отдел культуры ЦК и Демичев.
Другой вопрос. Весной 1967 года ЦК санкционировал создание Института США и Канады. Но партаппарат никак не мог договориться о его руководстве. В июне 1967 года Румянцев, получивший после ухода из «Правды» пост вице-президента Академии наук СССР, обратился к Брежневу и попросил генсека лично поддержать кандидатуру Георгия Арбатова, против которого возражал Отдел науки ЦК (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 281, лл. 192–193).
Раздрай среди элит и внутри партаппарата, естественно, никак не способствовал повышению эффективности идеологической работы. И тут надо было не отдельных людей менять (скажем, Демичев считал, что, если убрать из руководства киноотрасли Алексея Романова, советские фильмы стали бы ярче и интересней). Следовало прежде всего менять подходы к идеологии, а потом под новые требования подбирать и руководителей.
А что происходило после XXIII партсъезда на внешнеполитическом фронте? Брежнев тут проявлял повышенную активность. Главную свою задачу он видел в том, чтобы для начала хотя бы снизить конфронтацию Запада с Советским Союзом. Кроме того, генсек был озабочен тем, как укрепить лагерь социалистических стран.
Только в течение 1966 года Брежнев совершил пять зарубежных визитов: в Монголию, Вьетнам, Чехословакию, Болгарию и Венгрию. И не надо думать, что это были туристические поездки, не требовавшие серьёзного напряжения. Всё в реальности обстояло сложно. Скажем, Тодор Живков, столкнувшись у себя в Болгарии с экономическими трудностями и на этой почве лишившийся поддержки части болгарских элит, по сути требовал вмешательства Кремля во внутриболгарские дела.
11 марта 1967 года Брежнев даже специально собирал совещание секретарей ЦК, чтобы согласовать график своих встреч с зарубежными лидерами и выработать позицию советской стороны на этих встречах. Приведу протокол этого совещания:
«Председательствовал тов. Брежнев.
Присутствовали: тт. Суслов, Шелепин, Демичев, Андропов, Капитонов, Кулаков, Пономарёв, Соломенцев.
1. О приезде в СССР т. Тодора Живкова
Дать согласие на приезд т. Живкова в СССР 13.III.67 г.
Во изменение ранее принятого решения поручить вести переговоры с т. Живковым с нашей стороны тт. Брежневу, Косыгину, Андропову, Байбакову, Громыко.
2. О приезде в СССР т. Чаушеску
Предварительно согласиться на приезд т. Чаушеску в СССР на 19–20 марта 1967 года.
Поручить т. Андропову подготовить программу пребывания и материал для бесед.
3. О приёме т. Брежневым т. Арисменди
Считать целесообразным принять т. Брежневу Арисменди 14.III.1967 г.
Поручить тт. Пономарёву, Андропову подготовить материал для беседы с т. Арисменди.
4. Об ответе Кекконену на его просьбу о встрече с т. Брежневым
Согласиться с предложенным текстом ответа Кекконену, имея в виду более поздний срок встречи и изменение места встречи. Вопрос проголосовать по Политбюро.
5. О делегации КПСС на съезд партии в ГДР
Считать целесообразным возглавить делегацию КПСС т. Брежневу. Поручить т. Андропову внести предложения о составе делегации и соответствующие документы для делегации.
6. О совещании руководителей компартий европейских стран в Карловых Варах
Поручить тт. Пономарёву, Андропову, МИД СССР приступить практически к подготовке материалов для совещания, имея в виду в ближайшее время разослать их членам Политбюро. Также подготовить все организационные вопросы, связанные с совещанием, и внести в ЦК КПСС.
7. О просьбе т. Ульбрихта встретиться с т. Брежневым
Поручить т. Андропову переговорить с немецкими товарищами о возможном приезде т. Ульбрихта в СССР по его просьбе. О результатах переговоров проинформировать ЦК КПСС».
К слову: из всех европейских соцстран тогда особенно много проблем нам доставляли не Венгрия, не Польша и ГДР, а Румыния. В 1960-е годы Чаушеску приблизил к себе целый ряд политиков, которые сильно и не скрывали своих антисоветских взглядов и желания вернуть под свой контроль Молдавию, Черновцы и некоторые другие советские территории. Не всегда дружественно румынские чиновники вели с нами дела и в экономике.
Летом 1967 года румынское руководство дало понять, что оно не прочь выйти из Организации Варшавского договора. И Кремль какое-то время не знал, как отговорить Чаушеску от этой затеи. Почувствовав неуверенность советских лидеров, Румыния стала на нас давить и требовать массу уступок в экономике.
14 декабря 1967 года Брежнев, готовясь к встрече с руководством Румынии, сделал для себя несколько пометок. Он зафиксировал, что, во-первых, в наших экономических отношениях «не исчерпаны все возможности» (Брежнев. Том 1. С. 260). И, во-вторых, выделил ряд неурегулированных вопросов, в частности «о переработке урановой руды».
Мы готовы были существенно увеличить финансирование Румынии. Но что получили взамен? Усиление антисоветской пропаганды на приграничных с Советским Союзом территориях.
Но ещё больше проблем нам доставлял, конечно же, Китай. Тут ещё у советского руководства отсутствовала единая позиция в отношении этой страны. Скажем, Суслов был настроен на возвращение к добрососедству с соседним государством. Примерно такой же настрой имел и Косыгин. В Пекине тоже имелись сторонники этого пути. Неслучайно вскоре после смещения Хрущёва китайское руководство направило в Москву на празднование 47-й годовщины Октября солидную делегацию, которая, с одной стороны, должна была прощупать настроение победителей, а с другой – подготовить почву для возобновления конструктивных переговоров о совместном сотрудничестве. Но всё испортил наш министр обороны Малиновский, нахамивший на приёме китайскому гостю. А Кремль своего маршала не поправил и не принёс китайцам извинений.
В аппарате ЦК за китайское направление отвечал Отдел по связям с соцстранами. Но он, похоже, не был заинтересован в скорейшем урегулировании советско-китайских отношений. Там очень агрессивно по отношению к Китаю был настроен Олег Рахманин. Казалось бы, чего проще было: взять и отодвинуть этого чиновника в сторону? В конце концов, кто он? Всего лишь первый заместитель заведующего Отделом, то есть должен исполнять принятые в Кремле решения, а не формировать собственную политику. Но не всё оказалось так просто.
Кто в своё время начинал конфронтацию с Китаем? Влиятельный член Президиума ЦК Отто Куусинен. Потом его традиции продолжили секретарь ЦК по соцстранам Юрий Андропов и Рахманин. И, похоже, что за Рахманиным после перехода Андропова в КГБ появились новые могущественные силы, которым не решился перечить даже сам Брежнев. А что уж говорить о других фигурах, таких, как, скажем, Катушев, ставший новым в ЦК ответственным секретарём по связям с соцстранами?! Видимо, Куусинен оставил после себя невидимых, но очень влиятельных наследников.
Летом 1967 года у Кремля появилась новая головная боль: Ближний Восток. Израиль напал на арабские страны, и арабы потерпели сокрушительное поражение, хотя Советский Союз им всё последнее время очень помогал и вооружениями, и военными советниками. Весь социалистический лагерь был в шоке.
9 июня в Москве создавшееся положение обсудили руководители партий и правительств европейских соцстран. Затем Политбюро срочно откомандировало в Нью-Йорк главу советского кабинета министров Косыгина – для выступления на Генассамблее ООН. А уже 20 июня Брежнев созвал пленум ЦК.
Ближневосточные драматические события подтолкнули и нас и Запад к ускорению поиска путей взаимопонимания. Дальнейшая конфронтация не отвечала интересам ни социалистических, ни капиталистических стран. Все нуждались в мире.
Подведём предварительные итоги. Экономика нашей страны к началу 1968 года стала пробуксовывать. Не уловили новых вызовов времени и пропагандисты. И тут ещё сильно обострилась ситуация в мире.
Видел ли всё это Брежнев? И учёл ли он это в своей политике?
Часть партаппаратчиков считали, то генсек в тех обстоятельствах повёл себя скорее как консерватор, нежели как прогрессивный новатор. Мнение этой части партаппарата выразил в своём дневнике работавший вторым секретарём Пензенского обкома КПСС Георг Мясников, примыкавший в ту пору к московскому клану Шелепина. 27 декабря 1967 года он записал в свой дневник:
«Определилась [политика Брежнева]:
1. Боязнь реформ. Внешнее умиротворение. И внутреннее и зарубежное.
2. Заигрывание в ущерб экономике, конечным и важным целям.
3. Распущенность. Каждый сам по себе, никто не цыкнет.
4. Боязнь прошлого. И. Ст. [Сталин].
5. Выкраивание истории. И связывают, но и не крит[икуют].
6. Консерватизм к молодым. Боязнь новых потрясений (Шурик и др.).
7. Своеобразная нац. политика. Все [кадры] – по себе, но выпячивается явно хохлацкое направление.
8. Отсутствие новых идей и попыток [отыскать] их.
9. Утверждение топорного, возвышенного стиля речей без особых мыслей».
Но был ли Мясников прав?