1

Итак, вечером 14 октября 1964 года Леонид Брежнев одержал на внеочередном пленуме ЦК внушительную победу: он стал новым лидером партии, а по сути – и всего государства. Но имелась ли у него конкретная программа дальнейших действий? Отдавал ли он себе отчёт в том, с чем столкнётся и что в срочном порядке придётся делать?

Безусловно, Брежнев имел не только общее представление о том, что творилось в стране. Многое он знал в деталях. Не забудем: человек до этого много лет находился в высшем партийном ареопаге, с конца 1950-х годов предметно занимался оборонкой и космосом, до этого поднимал целину в Казахстане и поэтому хорошо разбирался в вопросах сельского хозяйства, плюс, будучи короткое время председателем Президиума Верховного Совета СССР, успел приобрести и некий международный опыт. Однако планов конкретных реформ во внутренней политике и в экономике Брежнев на тот момент точно не имел.

Многие думали, что Брежнев очень быстро утонет в текучке. А на нового лидера действительно сразу обрушился поток вопросов, и большинство из них носили срочный характер. Скажем, Кремлю предстояло решить, когда и где проводить чествование вернувшихся из космоса за день до официального смещения Хрущёва, 13 октября, трёх советских космонавтов: Бориса Егорова, Владимира Комарова и Константина Феоктистова.

По установившейся традиции, советское руководство героев космоса всегда сначала встречало на аэродроме, а потом купало их в овациях на Красной площади. Естественно, новая власть не собиралась отступать от этого неписанного правила. Но встал вопрос: Брежневу во время чествования космонавтов следовало ограничиться только дежурными поздравлениями или, используя торжества, выступить с программной речью?

Новый лидер дал поручение подготовить предложения работавшему у него ещё с 1961 года помощником Андрею Александрову-Агентову. Тот тут же вызвал к себе из Отдела пропаганды ЦК завсектором радио Александра Яковлева, и они вместе стали набрасывать проект выступления Брежнева. «Мы, – вспоминал Яковлев, – сидели вдвоём с Александровым в его небольшой комнате (новая иерархия ещё не вступила в свои права) и сочиняли речь. Он постоянно вызывал стенографистку и диктовал “свои формулы”, я, в свою очередь, пытался изложить на бумаге “свои соображения”. Потом объединяли наиболее удачные фразы и снова переделывали» (А. Яковлев. Омут памяти. М., 2001. С. 160).

Но тут следовало бы обратить внимание не только на технологию «производства» первых речей для Брежнева в его новом качестве – уже как Первого секретаря ЦК. Здесь более существенно другое: какое значение новый лидер придавал этим речам. Яковлев рассказывал: «На другой день, 17 октября, состоялось чтение речи в кабинете Брежнева. Я впервые увидел “нового вождя” столь близко. Встретил нас улыбающийся, добродушный с виду человек, наши поздравления принял восторженно. Александров зачитал текст. Брежнев слушал молча, без конца курил, потом сказал, что эта речь – его первое официальное выступление в качестве Первого секретаря, он придает ей особое значение. По своему стилю она должна отличаться от “болтливой манеры” Хрущёва, содержать новые оценки. Какие именно, он и сам не знал, да и мы тоже не очень представляли политическую суть событий и перспективы, связанные с новым октябрьским переворотом» (А. Яковлев. Омут памяти. М., 2001. С. 161).

Вольно или невольно, но будущий прораб горбачёвской перестройки Яковлев проговорился. Он признал, что новый лидер партии пока ещё весьма туманно представлял себе ближайшее будущее и партии, и всей страны.

Ему бы на тот момент справиться хотя бы с обрушившимися на него проблемами в сфере обеспечения людей продуктами первой необходимости. Ведь что было? Люди получали за свою работу копейки, но даже на них они мало что могли купить: полки в магазинах были пустыми.

Брежнев понимал: большинство в стране не собиралось переживать за судьбу Хрущёва, но, чтобы массы поверили именно в него, требовалось немедленно что-то предложить обществу. И он дал указание оперативно изыскать резервы и бросить в продажу продукты первой необходимости.

Уже 3 ноября 1964 года председатель Госкомитета по торговле Александр Струев доложил в Кремль: «По указанию Правительства СССР к празднику <Великого Октября> произведена разовая продажа пшеничной муки. Она прошла организованно, по спискам в домоуправлениях, на предприятиях и в учреждениях. Население повсеместно с удовлетворением отнеслось к этому мероприятию».

Последнее утверждение Струева подтверждалось ушедшей в народ частушкой:

Не ограничившись только разовой акцией, Струев нашёл возможности дополнительно выделить из закромов Родины для продажи народу в четвёртом квартале 687 тысяч тонн сортовой муки, 70 тысяч тонн круп, 23 тысячи тонн макаронных изделий и даже 2,9 миллиона декалитров водки.

Но Брежневу этого показалось мало. По его инициативе Президиум ЦК КПСС практически через две недели после смены власти в Кремле принял несколько важных постановлений, в том числе о возврате народу приусадебных участков, о выделении зернофуража для обеспечения до конца 1964 года производства мяса и о подготовке решений об обязательных поставках государством сельхозпродуктов кустарям. Когда же новому лидеру партии стало ясно, что и этого недостаточно, для того чтобы снизить в стране остроту вопроса с продовольствием, он распорядился продать за границу 4 тысячи тонн никеля и на вырученные средства закупить два миллиона тонн хлеба.

2

После того как Брежнев занял в здании ЦК на Старой площади главный кабинет, перед новым лидером встал вопрос, как убедить в своей легитимности не то что всё мировое сообщество, а хотя бы союзников по социалистическому лагерю. Ему уже успели доложить о недовольстве первых лиц Югославии, Румынии и Польши. Но более всех сменой Хрущёва был возмущён руководитель Венгрии Янош Кадар. Он в своём кругу не выбирал выражений и назвал вынужденную отставку советского лидера дворцовым переворотом.

Брежнев в той ситуации должен был доказать союзникам СССР, что пришёл к власти исключительно через демократические процедуры – решением пленума ЦК, и убрал Хрущёва не из-за преклонного возраста и утраты работоспособности, а прежде всего из-за допущенных им серьёзных ошибок.

Буквально на следующий день после пленума ЦК, утром 15 октября, Брежнев лично позвонил Яношу Кадару. Одновременно другие члены Президиума ЦК вступили в контакты с представителями других стран Восточной Европы, Китая, Кубы и Вьетнама.

Кроме того, Брежнев, воспользовавшись случаем, 18 октября направил в Югославию представительную делегацию. А вот тут его ждал первый удар. При подлёте к Белграду наш самолёт врезался в гору. Погибли начальник советского Генштаба маршал Сергей Бирюзов, очень близкий Брежневу заведующий Отделом административных органов ЦК Николай Миронов и все другие летевшие этим бортом люди. А ведь, по первоначальным планам, именно Миронов должен был помочь новому нашему лидеру подтащить на Старую площадь и в регионы большую группу надёжных кадров.

3

И вот тут переходим к одному из самых важных моментов. Брежнев давно усвоил прописную истину: взять в свои руки власть – это полдела, главное – удержать эту власть.

Брежнев не забыл уроки 1953 года, когда Георгий Маленков считал, что он после смерти Сталина стал главной фигурой в советском руководстве. Кстати, Лаврентий Берия тоже претендовал на первую роль. А что потом получилось? Берию вскоре арестовали и расстреляли, а у Маленкова в считаные месяцы большинство полномочий перехватил Никита Хрущёв. А ещё один урок Кремль получил летом 1957 года. Помните? Хрущёв потерял бдительность, ведь в руководстве страны остались, как он считал, надёжные соратники, и ему вроде бы уже нечего было опасаться. Ан нет. Всё это время рядом с Хрущёвым находились не только единомышленники, но и тайные его недоброжелатели, и, выбрав подходящий момент, они выступили против первого лица и чуть его не свалили. Хрущёв тогда еле-еле уцелел.

Повторю: Брежнев не собирался повторять ошибки предшественников. Он сразу, без какой-либо раскачки начал действовать. Тем более кое-какие намётки у него уже имелись.

В чём-то Брежнев повторил большевиков, которых якобы осенью 1917 года привёл в чувство выстрел крейсера «Аврора». Только они первым делом решили взять в свои руки почту, телеграф и банки. А Брежнев, понимавший, что время изменилось, начал с телевидения и центральных газет. Ещё не дождавшись решения пленума ЦК о смещении Хрущёва, он отрядил в Гостелерадио, где до этого заправлял Михаил Харламов, Николая Месяцева, а в газету «Известия» – Владимира Степакова, поручив ему отстранить от всех дел зятя Хрущёва – Алексея Аджубея.

Идём дальше. Пленум ЦК, отстранивший Хрущёва от власти, закончился вечером 14 октября. А уже утром 15 октября Брежнев собрал на Старой площади всех секретарей региональных обкомов – чтобы дать первые указания. Он потребовал, чтобы никто в Москве не задерживался. Уже 16 и 17 октября во всех республиках и регионах должны были пройти местные партактивы с подробными разъяснениями решений пленума.

«Москва, – записал 20 октября 1964 года в свой дневник влиятельный мидовец Владимир Семёнов, – полна слухами о причинах падения Н.С. Рассказывают подробности заседания президиума ЦК, решившего дело, что Н.С. расплакался там, что он думал, что кадры из Украины, которые он расставил повсюду, решат дело по принципу землячества, а они оказались коммунистами. Сочувствия ушедшему нет. Осуждают контрреформы (упразднение двойственности обкомов, совнархозов, реформы в хоз. области, возможные перемены в МИДе). Говорят о замене Аджубея (назначен редактором в Кустанай), Харламова, Сатюкова и пр. Всё это начало, и никто не знает точно, в чём будет состоять продолжение. Мне всё это довольно всё равно, буду работать, где скажут, и баста».

21 октября Брежнев провёл собрание аппарата ЦК. В тот же день он через Президиум ЦК провёл постановление о новом составе Совета Обороны (в Совет вошли Леонид Брежнев, Николай Подгорный, Алексей Косыгин, Дмитрий Устинов, Родион Малиновский, Андрей Гречно и Андрей Епишев).

Вообще график Брежнева тогда был очень напряжённым. Задач перед ним стояло выше крыши. Вот несколько его записей за первые двадцать дней работы на новом посту:

«3. О тов. Хрущёве – жильё <,> мат<ериальное> обеспечение.

4. Вопрос создания Внешнеполит<ической> ком<иссии>

Суслов, Андропов, Пономар<ёв>, Громыко, Семичастный, Ильичёв

‹…› Решить вопрос о т. Полякове [на тот момент он продолжал числиться секретарём ЦК по сельскому хозяйству] – 9-го <ноября> оформить.

Посовет<оваться> с т. Крестьяниновым [зам. завсельхозотделом ЦК. – В.О.].

Посмотреть объективки – Горячев [первый секретарь Новосибирского обкома. – В.О.], Школьников [первый секретарь Волгоградского обкома], Кулаков [первый секретарь Ставропольского крайкома. – В.О.]» (Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи. 1964–1982 гг. М., 2016. С. 47, 51).

Тут же ещё одна помета – посмотреть медицинское заключение о Фроле Козлове, который продолжал считаться секретарём ЦК, но с 1963 года был тяжело болен и приступить к работе не мог.

Видимо, в самые последние октябрьские дни Брежнев назначил ориентировочную дату нового пленума ЦК: середина ноября 1964 года. И тут же возникли вопросы: что следовало на предстоявшем пленуме обсудить в первую очередь?

6 ноября Брежнев сделал в своём календаре следующую запись:

«О пленуме ЦК

а) Будем ли на этом пленуме вносить предложения по организац<ионным> вопросам – (пополнение През<идиума> ЦК) – вношу это для обсуждения – ни с кем не советовался ‹…›

если будем в принципе – кандидатуры».

Подготовка к новому пленуму ЦК совпала с празднованием очередной годовщины Великого Октября. В этот раз Брежнев существенно расширил программу празднеств, хотя это не была юбилейная дата. Он дал команду пригласить на торжества делегации из всех соцстран, в том числе и из Китая. Цель его была очевидна: использовать празднества для дополнительных разъяснений союзникам случившихся в нашей стране перемен, укрепить личные контакты с лидерами стран Восточной Европы и замириться с Китаем.

Сразу после празднования октябрьской годовщины Брежнев окончательно определился с кандидатурой нового главного редактора главной газеты страны – «Правда». Михаил Суслов порекомендовал ему опытного аппаратчика Алексея Румянцева, который последние годы редактировал в Праге журнал «Проблемы мира и социализма». Впоследствии тот рассказывал: «…меня вызвали в Москву к М.А. Суслову. На встрече последний сказал, что есть мнение направить меня в “Правду” в качестве её главного редактора и спросил, что я думаю об этом». А 11 ноября ближе к ночи Румянцева пригласили уже к Брежневу. Аудиенции он ждал в приёмной советского лидера до двух ночи. Несмотря на страшную усталость, Брежнев захотел выслушать, как Румянцев представлял себе свою будущую работу. А уже 12 ноября Президиум ЦК постановил: «Утвердить главным редактором газеты “Правда” т. Румянцева А.М., отозвав его с работы редактора журнала “Проблемы мира и социализма”» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 125, л. 173). После чего Суслов повёз Румянцева представлять коллективу «Правды».

К слову: в партаппарате и в научной среде к этой новости отнеслись по-разному. С одной стороны, Румянцев не был в партийных кругах новичком: он поработал в ЦК и в позднесталинские, и в раннехрущёвские времена, и его не следовало долго вводить в курс дела. А с другой – Румянцев всегда напоминал про свою тягу к экономическим наукам. А как экономист, он придерживался умеренно либеральных взглядов. Поэтому в партаппарате гадали, куда Румянцев повернёт «Правду», и надо ли ждать либерализации всего партийного курса.

Разобравшись с руководством «Правды», Брежнев на следующий день, 13 ноября, через Президиум ЦК провёл смену руководства сельхозотдела ЦК. Он убрал Василия Полякова, имевшего ранг секретаря ЦК, и на его место назначил Фёдора Кулакова (теперь понятно, что скрывалось за записями в календаре Брежнева об объективках на Горячева, Школьникова и Кулакова: новый советский лидер искал, кто бы мог начать кардинальную перестройку даже не столько в сельхозотделе ЦК, а во всей отрасли).

Пленум ЦК состоялся 16 ноября 1964 года. Он ожидаемо принял решение об объединении промышленных и сельских областных партийных организаций и советских органов. Хрущёвское разделение ничего полезного партии не принесло, кроме раздоров в аппаратах. Ладно, если бы у промышленных и у сельских обкомов разная была идеология. Тогда бы имело смысл говорить об эксперименте и о возможности перехода страны на двухпартийную систему. А чего Хрущёв добился? Сформированные в одинаковых условиях и обученные по одним и тем же методичкам партаппаратчики схлёстывались в подковёрных играх и начали выяснять, какой обком – промышленный или сельский – главный. А экономика тем временем продолжала разваливаться.

Кстати, часть членов ЦК не исключали, что после принятия постановления о объединении обкомов и облисполкомов пленум обсудил бы и другой вопрос – отмены совнархозов и возвращения к отраслевым принципам управления народным хозяйством. Но, похоже, в обновлённом руководстве партии к единому мнению на этот счёт ещё не пришли. Какая-то группа функционеров, судя по всему, продолжала считать, что в идее совнархозов имелось немало рациональных зёрен и совсем отказываться от них не стоило бы. Известно, что этого мнения придерживался, в частности, председатель правительственной комиссии по СЭВу в ранге министра Владимир Новиков. Он сам в этом признавался в своих воспоминаниях. И, похоже, ему в чём-то удалось Брежнева убедить. Не случайно новый первый секретарь ЦК вскоре предложил Новикову какое-то время порулить Высшим советом народного хозяйства СССР.

Что смутило некоторых участников ноябрьского пленума? Доклад по вопросу объединения промышленных и сельских обкомов и облисполкомов был сделан не новым партийным лидером, а Николаем Подгорным. Часть партаппарата увидела в этом непрочность позиций Брежнева, а кто-то даже уже был готов воспринимать Подгорного как будущего вождя. Но те функционеры, которые засомневались в лидерских качествах нового Первого секретаря ЦК, ошибались. Брежнев не только не собирался в ближайшей перспективе кому-либо уступать с таким трудом завоёванный пост. Он пока не планировал кого-либо наделять полномочиями второго секретаря ЦК. Ему вообще не требовался второй секретарь, который в какой-то момент мог бы его, грубо говоря, подсидеть.

Да, Брежнев не был слепым. Он, разумеется, видел, насколько после смещения Хрущёва активизировался Подгорный, за которым маячило почти всё руководство Украины. И возможное усиление Подгорного, конечно, не отвечало его интересам. На это что ещё накладывалось? Участвовавшие в операции по смещению Хрущёва деятели не просто намекали Брежневу, а по сути требовали от него своей доли пирога. И больше всех суетился поддерживаемый Подгорным первый секретарь ЦК КП Украины Пётр Шелест.

Как поступил новый партийный лидер? Он, естественно, пока ещё не мог отказать группе Подгорного в её притязаниях на места близ кормушки. Конечно, Брежнев согласился на ноябрьском пленуме ввести Шелеста в высший партийный ареопаг – избрать членом Президиума ЦК. Но одновременно он провёл в этот Президиум и другого активного участника кампании по смещению Хрущёва – председателя Комитета партийно-государственного контроля и секретаря ЦК Александра Шелепина. Одновременно Брежнев сделал кандидатом в члены Президиума ЦК ещё одного секретаря ЦК – Петра Демичева, который в позднехрущёвский период курировал вопросы химизации страны. А тут надо бы добавить, что Демичев слыл давним приятелем Шелепина.

Почему Брежнев усилил именно этих, а не других деятелей, хотя понимал, что рано или поздно эти люди стали бы плести интриги уже лично против него (что, к слову, так и получилось)? Ответ очень простой. С одной стороны, Брежнев совсем не отблагодарить хотя бы часть самых активных участников смещения Хрущёва не мог. И он вынужден был пойти на уступки самым влиятельным политическим группам, и в первую очередь – кланам Подгорного и Шелепина. Но, с другой стороны, новый партийный лидер не счёл нужным усиливать только какую-то одну команду. Он всё подсчитал: раз столько-то мест в высшем эшелоне получила украинская фракция, ровно столько же следовало предоставить и фракции, состоявшей из бывших высокопоставленных комсомольских работников. А дальше расчёт делался на то, что две фракции начнут бороться за место под солнцем и враждовать меж собой, и им на какое-то время станет не до Брежнева. Кстати, так оно, собственно, и случилось. Вскоре под ковром разгорелась ещё та борьба, но не за лидерство в партии, а за то, кому быть в этой партии вторым человеком: Подгорному или Шелепину. А тут успех сопутствовал то одному, то другому.

Помимо обновления Президиума, Брежнев на ноябрьском пленуме пополнил и состав самого ЦК, переведя в него восемь кандидатов. Кого-то он таким образом отблагодарил за участие в свержении Хрущёва (в частности, председателя КГБ Владимира Семичастного и первого секретаря Ленинградского горкома КПСС Георгия Попова). Кто-то же ему понадобился для того, чтобы увеличить в ЦК число лично ему лояльных людей (так было, скажем, с первым секретарём Курганского обкома Геннадием Сизовым, которого Брежнев впоследствии протолкнул в председатели Центральной ревизионной комиссии КПСС).

Но все ли партфункционеры, особенно высоких рангов, остались довольны происшедшими на ноябрьском пленуме кадровыми назначениями?

Более всех обиженным оказался председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Николай Игнатов. Он ведь почему в своё время ввязался в игру по смене власти в Кремле? Из-за личных обид на Хрущёва. Тот когда-то увидел в нём конкурента и под разными предлогами вывел его из состава Президиума ЦК. Игнатов рассчитывал после победы Брежнева вновь занять место в высшем партийном ареопаге. А бывшие соратники, грубо говоря, его кинули. Он остался с носом, и никто из бывших соратников ни слова за него перед новым лидером партии не замолвил.

На ноябрьском пленуме Брежнев не ограничился только пополнениями Президиума и самого ЦК. Случились и отставки. Одна из них был вполне предсказуема: Брежнев предложил вывести из Президиума ЦК Фрола Козлова, которого ещё полтора года назад свалил инсульт, после чего тот так и не оправился. Но новый партийный лидер настоял и на двух других отставках. Во-первых, по его требованию пост секретаря ЦК покинул Василий Поляков, которого вернули в журналистику и назначили замредактора еженедельника «Экономическая газета». Причина была одна: в стране обострились проблемы с продовольствием, сельское хозяйство дошло до ручки, и кто-то должен был за это отвечать. И проще всего оказалось всех собак повесить на Полякова.

Но Поляков остался хотя бы в составе ЦК. А вот зять Хрущёва, Алексей Аджубей, с позором был из ЦК изгнан. Его потом хотели даже выдавить из Москвы и направить в распоряжение Тамбовского обкома КПСС, но затем смилостивились, оставили в столице и дали должность завотделом в журнале «Советский Союз», который в нашей стране мало кто открывал.

Сразу после пленума ЦК Брежнев провёл ещё несколько важных кадровых назначений. Во-первых, он решил удалить из Москвы нескольких очень крупных аппаратчиков, которые в ходе подготовки операции по смене власти были лояльны скорее Хрущёву, нежели Брежневу. В частности, в Ставрополь из столицы был отправлен бывший зампред Бюро ЦК КПСС по РСФСР Леонид Ефремов, курировавший вопросы сельского хозяйства России. Правда, за ним сохранили статус кандидата в члены Президиума ЦК.

Кадровые подвижки коснулись не только Ставрополя. Брежнев поменял также первых лиц в Казахстане и Ростове, выдвинув там Динмухамеда Кунаева и Михаила Соломенцева.

Чуть позже перемены затронули и органы советского управления, и прежде всего структуры, занимавшиеся сельским хозяйством. Сначала Брежнев укрепил аппарат правительства России, сделав первым замом предсовмина республики Константина Пысина. А затем очередь дошла и до министра сельского хозяйства СССР: Брежнев предложил этот пост Владимиру Мацкевичу. Он его помнил ещё по Украине, а потом не раз сталкивался с ним в Казахстане. Новый партийный лидер был осведомлён об имевшемся компромате на Мацкевича. Но он знал и другое: это был весьма эффективный управленец, умевший добиваться неплохих урожаев. А Брежневу в той сложившейся ситуации во главе отрасли нужен был не человек с идеальной биографией, а, выражаясь современным языком, менеджер, способный уже завтра выдать серьёзный результат.

4

Вообще по-хорошему новым властям следовало без промедления капитально почистить весь центральный партаппарат и многие министерства, а заодно и руководство большинства республик и регионов, и избавиться хотя бы от балласта. Но Брежнев очень хорошо знал, как были устроены партийная и государственная машины и что за люди нажимали на различные рычаги и запускали разные механизмы. Он помнил, на чём после смерти Сталина споткнулся Георгий Маленков, пытавшийся отстранить партию от принятия решений в сфере экономики: аппарат сначала просто стал саботировать большинство его указаний и подставлять ему подножки, а потом и вовсе лишил его всех рычагов власти.

Не желая повторить участь Маленкова, Брежнев поэтому постоянно лавировал. Смотрите: он почти целый год не трогал два ключевых подразделения ЦК: Общий отдел, через который проходили все документы по Президиуму ЦК (а им руководил Владимир Малин, много лет верно служивший Хрущёву), и Управление делами ЦК, в чьём ведении находились всё немалое партимущество и парткасса (а там всем рулил Константин Черняев). Брежнев опасался, что если бы он сразу всех разогнал, то рухнула бы система финансирования партии и нарушился бы весь документооборот в партаппарате. Ему важней оказалось сначала добиться от Малина и Черняева полной лояльности. Новому лидеру пришлось дать обоим функционерам твёрдые гарантии, что после переходного периода все они получат солидные должности и множество льгот. Взамен те пообещали, что, как только новое руководство подберёт им замену, они помогут очередным назначенцам быстро войти в курс всех дел и проникнуть в тайны партийной канцелярии и бухгалтерии.

Одновременно с поиском кандидатов на ключевые должности в Общий отдел и в Управделами Брежнев прощупывал настроения в других подразделениях ЦК. Особенно его беспокоили Отдел парторганов и агитпроп.

Два слова об Отделе парторганов. В чём заключалась его суть? Он подбирал кадры и для центрального партаппарата, и для правительства, а также занимался руководством регионов. Под конец хрущёвского правления в ЦК сложилась громоздкая система. За расстановку кадров в промышленности РСФСР отвечал отдел Николая Вороновского, в сельском хозяйстве – отдел Михаила Полёхина, а в союзных республиках – отдел Виталия Титова, причём Титов имел статус секретаря ЦК. Брежнев не стал сразу от всего устранять Титова. Но он пожелал иметь одного надёжного человека, который отвечал бы за всю кадровую политику в России. И выбор пал на Ивана Капитонова. А почему?

Видимо, Брежнев (или его ближайшее окружение) учли, что в своё время Капитонов руководил Московским обкомом КПСС, но в какой-то момент на него несправедливо ополчился Хрущёв и удалил в Иваново. Что это означало? Наверняка у человека осталась обида на поверженного льва, и он вряд ли стал бы продвигать на руководящие должности явных или тайных сторонников бывшего лидера. Это первое. И второе: Капитонов после удаления в Иваново был отсечён практически от всех групп влияния в Кремле. Он оказался, образно говоря, ничьим человеком. А это было то, что требовалось Брежневу. Он не хотел, чтобы новый главный партийный кадровик стал бы протаскивать на большие должности только людей из какого-то одного клана. По мнению Брежнева, новый кадровик должен быть равноудалённым от всех политических группировок и замыкаться только на первое лицо.

Пока Кремль искал подходящего кандидата на кадры, Иваново посетил бывший подчинённый Капитонова, Михаил Халдеев, которого после октябрьского пленума ЦК сделали завотделом пропаганды ЦК по РСФСР. Про это немедленно прознало высшее руководство страны. По возвращении в Москву Халдеева немедленно вызвали к зампредседателя Бюро ЦК по РСФСР Андрею Кириленко. Вопрос был один: какое впечатление на Халдеева произвёл Капитонов? Затем последовал вызов к Суслову. Вопрос повторился. Халдеев недоумевал, что бы это значило. Всё прояснилось 21 декабря 1964 года, когда Брежнев утвердил Капитонова завотделом парторганов ЦК по РСФСР. И именно ему предстояло в кратчайшие сроки организовать кампанию по слиянию промышленных и сельских обкомов и подобрать кандидатуры первых секретарей уже объединённых обкомов.

С руководством агитпропа получилось чуть иначе. В позднехрущёвское время им руководил в ранге секретаря ЦК Леонид Ильичёв. Брежнев после октябрьского пленума ЦК какое-то время не мог определить, стоило ему совсем избавляться от этого партфункционера, или он мог ещё в чём-то пригодиться. В конце концов было решено: из секретарей ЦК его пока не гнать, но провести реорганизацию идеологических отделов и для начала слить подразделения по пропаганде в промышленности и в сельском хозяйстве РСФСР в один Отдел пропаганды по РСФСР, который Брежнев согласился передать под начало Михаила Халдеева. А ведь Халдеев никогда в близкое окружение нового советского лидера не входил. Но тут Брежнев показал себя как тактик. Он знал, что по прошлой деятельности Халдеев был тесно связан с Петром Демичевым, поэтому Брежнев, когда санкционировал назначение Халдеева, с одной стороны, великодушно делал уступку своему союзнику в деле смещения Хрущёва – Демичеву, а с другой – он замкнул Халдеева, тем не менее, не на Демичева, а на Андрея Кириленко, который считался давним приятелем нового советского руководителя.

Но, повторю, все эти назначения Капитонова или Халдеева были, если угодно, всего лишь пробой пера. Масштабная же кадровая революция только готовилась и держалась от многих партаппаратчиков в тайне.

4А

Что для Брежнева было самым сложным, когда он пришёл к власти? Думается, ему очень сложным оказалось выделить приоритеты. Какой бы участок он ни брал, везде натыкался на одни страшные завалы. Кругом были одни проблемы: и в экономике, и в идеологии, и на международной арене. И всё требовало его личного внимания. Новый партийный лидер не мог во всём полагаться даже на Президиум ЦК, не то что на весь партаппарат. Но и работать на разрыв тоже было нельзя. Иначе бы он быстро сгорел.

Обдумывая планы на 1965 год, Брежнев собирался весной очередной пленум ЦК посвятить целиком международным делам. Одним из ответственных за его подготовку был назначен секретарь ЦК Борис Пономарёв. Сотрудник Международного отдела ЦК Карен Брутенц рассказывал: «Помню, весной 1965 года мы в Волынском-1 (бывшая сталинская дача) под руководством Пономарёва готовили доклад о международном положении и деятельности КПСС, с которым Брежнев должен был выступить на пленуме – первом, посвящённом этим вопросам, после избрания его Первым секретарём ЦК. Для Бориса Николаевича эта работа имела принципиальное значение. Как и Ильичёв, другой выдвиженец Хрущёва, он пребывал в “подвешенном” состоянии. Проект доклада был вручён Леониду Ильичу накануне его отъезда, вместе с Андроповым, в Будапешт. И оттуда Юрий Владимирович по телефону известил, что проект (за исключением раздела о национально-освободительном движении) Брежневу не понравился и он спрашивает, не лучше ли вообще отменить пленум» (К. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М., 1998. С. 191).

Тут надо признать, что доставшийся Брежневу от Хрущёва аппарат, занимавшийся международными делами, большими талантами не блистал. Профессионалы высочайшего класса в нём были наперечёт. Работавший с весны 1961 года в Международном отделе ЦК Карен Брутенц рассказывал: «Африканский сектор ЦК тоже формировался в основном из неафриканистов. Во главе был поставлен человек, который до того “курировал” Грецию и Албанию, не знавший ни французского, ни английского языков, не говоря уже об африканских» (К. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М., 1998. С. 197).

Очень многие люди попадали в Международный отдел ЦК из аппарата ЦК ВЛКСМ и долго не могли разобраться в специфике новой работы. Интеллектуалы в этом отделе одно время не приветствовались. Зато большинство ключевых позиций там занимали, простите, профессиональные алкаши. В этом подразделении по-чёрному пили и первый замзав отдела Елизар Кусков, и простой зам Виталий Шапошников, и помощник завотделом Александр Балмашнов, про рядовых инструкторов и говорить нечего. А сколько раз на плагиате ловили замзавотделом по Востоку Ростислава Ульяновского!

По-хорошему Брежневу стоило бы провести в Международном отделе ЦК серьёзную чистку, а начать её с секретаря ЦК Бориса Пономарёва (тем более что новый Первый секретарь относился к нему поначалу весьма прохладно). И если что нового партруководителя и удерживало от кадровой революции на этом участке, так это две вещи. Первая: Пономарёв, что называется, от и до знал почти все иностранные компартии и их лидеров, все течения в этих партиях, кто с кем и против кого, в свою очередь, эти партии прекрасно знали его. И второе, самое важное: Пономарёв после смерти Куусинена взял в свои руки многие ниточки, которые ещё от коминтерновских времён вели на Запад. А Брежневу эти тайные связи были крайне необходимы.

Однако вскоре планы нового советского лидера изменились. Он не то чтобы утратил интерес к международным делам. Ему показалось, что, когда в стране перебои с хлебом и мясом, народ мог бы его не понять. Поэтому он изменил повестку намечавшегося на весну 1965 года пленума и поручил партаппарату готовить материалы уже по селу.

4Б

Ещё в феврале 1965 года Брежнев создал комиссию по подготовке реформ в сельском хозяйстве. Её возглавил зампред Совмина СССР Дмитрий Полянский, имевший ранг члена Президиума ЦК. В эту комиссию вошли также председатель Госплана Пётр Ломако, новый завсельхозотделом ЦК Фёдор Кулаков, министр финансов Василий Гарбузов и ещё несколько человек. Она составила новые планы по закупкам зерна и скота на 1965 год, определила объёмы капиталовложений в отрасль на предстоявшую пятилетку и подготовила предложения по пересмотру закупочных цен на всю сельхозпродукцию.

Кстати, Брежнев, когда готовился к пленуму ЦК по сельскому хозяйству, не собирался ограничиваться общением лишь с завотделами ЦК и министрами. Его интересовало мнение учёных. Он хотел услышать и непосредственно колхозников. В рабочих записях Брежнева осталась помета о встрече в девять утра 15 февраля 1965 года с секретарями парторганизаций сельских хозяйств. В другой раз он принял большую группу конструкторов сельхозтехники. А сколько Брежнев каждый день делал звонков руководителям крупнейших сельхозрегионов, чтобы узнать, что им требовалось для успешной посевной!

Пленум ЦК по сельскому хозяйству открылся 24 марта 1965 года. На этот раз Брежнев никому передоверять чтение доклада не стал. Все важные заявления он сделал лично.

Новый лидер партии признал: ситуация у нас в сельском хозяйстве сложилась аховая. Он привёл показатели за наиболее успешное для царской России время – за 1913 год. Страна тогда в расчёте на одного человека произвела 540 килограммов зерна. Но потом-то аграрная наука резко рванула вперёд и много что изобрела, а у нас к 1965 году производство зерна в расчёте на одного человека выросло лишь на 33 килограмма. Куда это годилось?

Сильно сдерживала развитие села и нехватка техники. Одних тракторов у нас недоставало от пятисот до шестисот тысяч. Из-за этого в большинстве регионов зяблевая вспашка вместо трёх рекомендованных специалистами недель длилась два месяца.

К этому что ещё следовало бы добавить? У нас на тот момент в сельском хозяйстве трудились 31 миллион человек, а в Америке – чуть больше семи миллионов. При этом Америка выращивала сельхозпродукции на 25–33 процента больше, чем мы.

Брежнев поддержал на пленуме ЦК идею списания с колхозов и совхозов большей части их задолженности и потребовал прекратить преследовать народ за работу на приусадебных участках. Одновременно он пообещал увеличить закупочные цены на хлеб и мясо. Но при этом самым важным, по его мнению, было то, что селу следовало взять курс на мелиорацию, химизацию и механизацию. Кстати, новый лидер партии выступил и за упрощение системы управления сельским хозяйством. Ну и главное: на реализацию программ по подъёму отрасли Брежнев пообещал выделить из бюджета 71 миллиард рублей.

Кстати, не надо думать, что эти средства были изысканы легко. Госплан в лице Ломако и министр финансов Гарбузов до последнего пытались резко урезать финансирование намеченных программ. Большую часть денег плановые и финансовые ведомства предлагали направить на развитие нефтяной промышленности, полагая, что нефтянка со временем могла бы вытащить из пропасти и село.

В среде сельских руководителей новации мартовского пленума ЦК приняли на ура. Ещё бы! С 1 мая власть вводила 50-процентные надбавки к закупочным ценам на пшеницу и рожь. И, кроме того, Кремль, учитывая, в какой непростой ситуации оказалась большая часть сельских хозяйств, принял решение уменьшить планы закупок в 1965 году зерновых – до 55,7 миллиона тонн, а скота и птицы – до 8,5 миллиона тонн. Впрочем, очень скоро стало ясно, что нашему селу и сниженное задание не одолеть, поэтому 19 мая Президиум ЦК установил по зерну новый план: 53 миллиона тонн. Но тут Сибирь и Урал поразила засуха. В итоге страна получила лишь 36,3 миллиона тонн зерна. Нехватка кормов, естественно, ударила и по животноводству.

С другой стороны, сельские хозяйства получили возможность брать в банках долгосрочные кредиты на закупку семян, техники и даже строительство жилья. Колхозы готовились к переходу от трудодней к начислению зарплат. Всё это вселяло надежды на то, что в жизни села начнётся новый этап.

Однако в реальности всё пошло иначе. «Положение на селе ухудшается», – сделал Брежнев пометку в своём календаре 3 июля 1965 года.

Почти все принятые на мартовском пленуме ЦК решения дали лишь краткосрочный эффект, а страну досыта мясом и молоком так и не накормили. Почему? Из-за частых погодных аномалий? Или власть выделила мало денег? Или большая часть этих денег не дошла до села? Конечно, перекосы в распределении финансов были. И воровство тоже имело место. Но Брежнев и прогрессивная часть аппарата, готовившая решения мартовского пленума, не учла другого – происшедших за последние десятилетия изменений в психологии сельских жителей. В стране, по сути, исчез класс частных собственников, в том числе и земли. Под корень были выбиты в сёлах крепкие крестьянские хозяйства. А в местное начальство прорвалась не умевшая пахать завистливая голытьба. Вернуть же за один день миллионам бывших крестьян вкус к земле оказалось делом нереальным.

5

На мартовском пленуме Брежнев продолжил кадровое обновление. Во-первых, он усилил правительство. В частности, из Минска в Москву был переведён Кирилл Мазуров: он стал первым зампредом Совмина СССР и одновременно членом Президиума ЦК. Во-вторых, Брежнев пополнил Секретариат ЦК за счёт давно ему знакомого Дмитрия Устинова, дав ему в придачу статус кандидата в члены Президиума ЦК. И, в-третьих, он наконец определился с двумя доставшимися ему от Хрущёва кадрами – секретарями ЦК Леонидом Ильичёвым и Виталием Титовым. Первого он удалил в Министерство иностранных дел, дав ему должность девятого или десятого замминистра и поручив курировать ведомственный архив (вопросы же пропаганды были переданы в ведение Петра Демичева), а второго направил в Алма-Ату вторым секретарём ЦК Компартии Казахстана, на подмогу Кунаеву.

Мартовский пленум побудил Брежнева задуматься и о распределении обязанностей в высших партийных органах, и прежде всего – в Секретариате ЦК. Он видел, как обострились отношения между Подгорным и Шелепиным. И тот и другой хотели контролировать кадры, и оба метили на место второго секретаря ЦК. Но Брежнев никому не собирался отдавать предпочтение.

Что он сделал? С одной стороны, Брежнев уступил настояниям Шелепина и поручил ему наблюдение за Отделом партийных органов ЦК, но не позволил тут же внести кандидатуры на освободившееся после перевода Титова в Алма-Ату место главного партийного кадровика. Объяснение было такое: надо сначала разработать новую структуру аппарата ЦК, а потом проводить назначения. Определённая логика в этом была. Но кому Брежнев дал задание подготовить предложения по реорганизации центрального партаппарата? Не Шелепину, а Подгорному.

В свою очередь, Подгорный попытался всех обхитрить. Он стал разрабатывать новую структуру аппарата под себя, рассчитывая продвинуть на должности заведующих реформированными отделами прежде всего свою клиентуру и тем самым расширить своё влияние в Кремле. Но лидер партии его быстро раскусил. Поэтому он, не дожидаясь внесения новой структуры аппарата ЦК, 29 апреля 1965 года провёл распределение обязанностей среди секретарей ЦК. Правда, специального постановления Президиум ЦК по этому вопросу не принимал. Тем не менее в протоколах его заседания чёрным по белому прописано, кто и что должен курировать. Читаем документ:

«Условились о следующем: 1. Тов. Брежнев Л.И. – общее руководство и Административный отдел ЦК КПСС и пока сельское хозяйство. 2. Тов. Подгорный Н.В. – лёгкая, пищевая, текстильная промышленность и финансово-плановые органы. 3. Тов. Суслов М.А. – Внешнеполитическая комиссия. 4. Тов. Шелепин А.Н. – партгосконтроль, наблюдение за парторганами. 5. Тов. Устинов Д.Ф. – оборонная промышленность и химия. 6. Тов. Рудаков А.П. – тяжёлая промышленность и транспорт. ‹…› 8. Тов. Пономарёв Б.Н. – Международный отдел. 9. Тов. Андропов Ю.В. – Отдел ЦК и вопросы СЭВ» (РГАНИ, ф. 3, оп. 22, д. 15, л. 94).

Здесь следовало бы обратить внимание на то, в каком порядке перечислялись секретари ЦК: не в алфавитном. По сути, кто-то уже тогда выстроил определённую иерархию. Понятно, что первым шёл Брежнев. На втором месте стоял Подгорный. А далее – Суслов и Шелепин. Все эти четыре секретаря входили также и в Президиум ЦК.

Что удивляло в этом списке? Отсутствие секретаря ЦК Демичева. Неужели кто-то его позабыл?

Ещё один момент. Из данного списка неясно было, кому Брежнев поручил курировать агитпроп и Общий отдел, а они ведь относились к ключевым подразделениям.

После того как Брежнев назначил кураторов отделов ЦК, стало ясно, что Подгорный уже не смог бы перекроить структуру аппарата ЦК исключительно под себя. Ему предстояло все свои намётки в обязательном порядке согласовать со всеми другими секретарями ЦК и учесть и их интересы.

Первый вариант новой схемы Подгорный вынес на обсуждение Секретариата ЦК 2 мая 1965 года. Коллеги сделали по его проекту немало замечаний. Исправленный вариант структуры центрального партаппарата Президиум ЦК утвердил лишь 13 мая.

Если старая схема включала шестнадцать отделов ЦК, Управление делами ЦК и парткомиссию ЦК (это не считая подразделений, подведомственных Бюро ЦК КПСС по РСФСР), то в новую вошли двенадцать отделов. Изменения коснулись в первую очередь бывшего Идеологического отдела. Он разукрупнялся. На его базе было решено воссоздать три ранее существовавших подразделения: отделы пропаганды и агитации, науки и учебных заведений, а также культуры. Разукрупнению подлежал и Отдел лёгкой, пищевой промышленности и торговли. Вместо него образовывались два отдела: один – лёгкой и пищевой промышленности и другой – торговли и бытового обслуживания. Кроме того, из Отдела тяжёлой промышленности выделялся в отдельное подразделение бывший сектор плановых и финансовых органов. Изменения затрагивали также органы партийного управления химической промышленностью. Вместо упразднённого в конце 1964 года Бюро ЦК по химической промышленности должен был появиться соответствующий отдел ЦК (до этого имелся Отдел химической промышленности ЦК по РСФСР).

Одновременно Президиум ЦК упразднял Отдел ЦК по промышленности, перерабатывающей сельхозсырьё, и Отдел ЦК по экономическому сотрудничеству с социалистическими странами, а также ликвидировал во всех отделах ЦК подотделы (но сохранял секторы) и инспекторские группы (исключение было сделано для Отдела оргпартработы ЦК).

Многие в партаппарате понимали, что новая схема аппарата ЦК – временная. Она должна была просуществовать до намеченного на весну 1966 года XXIII партсъезда. Так не проще ли было подождать до этого форума и не городить огород? Нет. Не проще. Брежневу понадобилась новая структура аппарата ЦК для скорейшего избавления от одиозных и нелояльных ему функционеров и укрепления отделов ЦК своими людьми (иначе его бы опередили Подгорный и Шелепин, а может, и Полянский).

В первую очередь кадровые перемены затронули бывший Идеологический отдел ЦК, которым ранее в ранге секретаря ЦК руководил Леонид Ильичёв. И смотрите, как поступил Брежнев. Он учёл интересы разных сторон, в том числе и свои. На воссозданный Отдел культуры ЦК был возвращён профессионал Дмитрий Поликарпов, которого когда-то выдвинул на руководящую работу Андрей Жданов. И это устроило как ортодоксов, так и либералов, ибо Поликарпов, во-первых, всех хорошо знал, как его также хорошо знала и художественная среда, и, во-вторых, он уже давно не бросался в крайности. В агитпроп же вернулся, но в новом качестве Владимир Степаков, в ту пору ориентировавшийся прежде всего на секретарей ЦК Шелепина и Демичева (Брежнев понимал, что эту влиятельную группу партаппаратчиков пока обижать нельзя – во избежание создания в аппарате протестных настроений, направленных лично против него). В первые же замы Степакову был определён Александр Яковлев, до этого руководивший в агитпропе сектором радио и телевидения. А кого Брежнев направил в третий отдел – науки и учебных заведений? Уже человека из своего окружения: Сергея Трапезникова, с кем судьба свела его ещё в Молдавии. Да, Первому секретарю ЦК некоторые люди нашёптывали, что Трапезников – ретроград, сталинист, душитель свобод и прочее. И это во многом было правдой. Но Брежнев исходил из другого. Во-первых, Трапезников ещё с молдавской поры был лично ему предан. Во-вторых, Брежневу нужен был человек, который мог бы приглядывать за всеми идеологическими подразделениями ЦК и своевременно информировать его о переменах в настроении аппарата. Что же касалось ортодоксии Трапезникова, то Брежнев не сомневался: секретарь ЦК Демичев при желании всегда мог бы заведующего Отделом науки ЦК поправить в нужном духе.

Из других структурных и кадровых новаций нового партруководства следовало бы отметить выделение из Отдела тяжёлой промышленности ЦК направления, связанного с Госпланом и деньгами (за которое при Хрущёве отвечали всего пять сотрудников ЦК). Брежнев согласился, что пришло время создания специального Отдела плановых и финансовых органов ЦК как минимум из 12–15 человек. Контроль за этой структурой он временно оставил за секретарём ЦК Рудаковым. Но возник вопрос с завотделом. Поскольку новый отдел должен был координировать практически всё, что имело отношение к экономике, в частности контролировать распределение материальных ресурсов и денежные потоки, то советский лидер хотел видеть в руководстве этого подразделения суперспециалиста, но заточенного лично на него. Но в этом же были заинтересованы и его недавние союзники в деле свержения Хрущёва, Подгорный и Шелепин. В итоге Брежнев принял компромиссное решение. Он оставил в аппарате ЦК прежнего руководителя направления плановых и финансовых органов Бориса Гостева, но заведующим его не утвердил, а сделал всего лишь исполняющим обязанности завотделом. Позже Брежнев ещё и подстраховался, на всякий случай в качестве зама приставив к Гостеву Николая Лобачёва, с которым вместе работал ещё в Днепропетровске.

Добавлю: уже осенью 1965 года Брежнев дополнил структуру ЦК ещё одним новым отделом – информации, которому предстояло заняться вопросами внешнеполитической пропаганды.

6

Ещё один важный момент. Принятая в мае 1965 года реформа центрального партаппарата, по сути, никак не затронула отделы ЦК по РСФСР. Почему?

Тут может быть несколько объяснений. Первое. Брежнев, видимо, ещё не определился с тем, следовало ли иметь в партийной структуре Бюро ЦК КПСС по РСФСР или нет. Скажем, можно было понять его логику, когда буквально через два месяца после прихода к власти, 15 декабря 1964 года, он упразднил Среднеазиатское бюро ЦК. Официально это бюро создавалось в конце 1962 года для лучшей координации действий Центра и четырёх союзных республик – Узбекистана, Таджикистана, Киргизии и Туркмении. Но в узких кругах знали, что цель Хрущёва была иная – подготовить эти республики или к слиянию, или к ликвидации. Возглавить этот процесс было поручено Владимиру Ломоносову, который до этого возглавлял Калининский райком партии в Москве. И по факту получилось так, что этому Ломоносову обязали подчинить кандидата в члены Президиума ЦК Шарафа Рашидова. Конечно, это было ненормально. В планы Брежнева не входили ни упразднение в Средней Азии республик, ни отказ от выстроенной иерархии (в его понимании человек, который даже не являлся членом ЦК, ну никак не мог стоять, пусть и в ранге председателя Бюро ЦК, над кандидатом в члены Президиума ЦК).

Но ещё раз напомню: в Средней Азии были четыре республики, и все они имели своё руководство по всем линиям: и по партийной, и по государственной. А Россия? Она имела республиканское правительство, но республиканский парторган отсутствовал (его отчасти заменяло Бюро ЦК по РСФСР).

Второе объяснение. Бюро ЦК по РСФСР Хрущёв создавал в 1956 году на глазах Брежнева. И Брежнев видел, ради чего всё затевалось. Хрущёву нужно было, чтобы, после всего того, что он натворил на ХХ съезде, его бы поддержали Россия, русские регионы, русская интеллигенция. Потому-то и пошли все эти разговоры о расширении прав России и всём таком прочем. А к чему это привело на практике? По-прежнему все ключевые вопросы России продолжали решаться не в правительстве республики и не в созданных отделах ЦК по РСФСР, а в союзном кабинете министров и в отделах ЦК по союзным республикам. Но Брежнев до XXIII партсъезда опасался упразднять Бюро, дабы не вызвать в обществе ненужных разговоров.

И третье объяснение. В случае упразднения Бюро ЦК по РСФСР встал бы вопрос, куда девать его руководство. Брежнева не очень-то трогали судьбы ста с лишним партчиновников. Они в любом случае без работы бы не остались. Но его очень волновал вопрос о фактическом руководителе этого Бюро, Андрее Кириленко. Дело в том, что в Президиуме ЦК тогда существовали разные группы и течения, которые, правда, официально никем не признавались. Брежнев не имел по всем вопросам единодушной поддержки. Он опасался, что в любой момент какие-то его предложения могли заблокировать или Шелепин, или Полянский, а то и Воронов или ещё кто-то. А Кириленко давно уже во всём его поддерживал. Брежнев при любом раскладе мог рассчитывать на голос Кириленко. А убери он его из Бюро ЦК, кто-нибудь мог бы пойти дальше и предложить вывести Кириленко за ненадобностью и из Президиума ЦК. Видимо, именно поэтому Брежнев не собирался трогать Бюро до очередного съезда партии.

При этом, повторю, повседневная деятельность Бюро Брежнева давно уже не интересовала, поскольку ключевые решения принимались в других местах. Став первым секретарём ЦК, он это Бюро посетил только один раз. Работавший в аппарате ЦК Михаил Халдеев вспоминал:

«Вскоре на очередное заседание Бюро ЦК КПСС по РСФСР пришёл Л.И. Брежнев, председатель Бюро. Он сел на своё место и стал знакомиться с его повесткой дня.

– Как всегда, вижу, что ничего нового нет. Опять одна “накачка” председателя правительства России, – вслух произнёс он. При этом улыбнулся.

Тут Г.И. Воронов встал.

– Садись, садись, – сказал Леонид Ильич. – нам нельзя подменять Совет Министров республики. Он полномочен самостоятельно решать стоящие перед ними вопросы.

– Значит, что нового ничего нет? – опять спросил он, обращаясь к членам Бюро.

– Жаль. А ведь мы же орган политический. Не раз об этом говорил. Верно, Андрей Павлович?

– Да, Леонид Ильич, – ответил Кириленко.

– Говорите всегда “да”, а всё топчемся на одном и том же месте, – жёстко заявил Брежнев. Он встал и хотел уйти.

– Есть новое, Леонид Ильич, – сказал я в этот момент и встал.

– Что за новое? – обратился он ко мне.

Я стал рассказывать о командировке в Воронеж. Когда Брежнев услышал об инициативе местных партийных организаций по оказанию помощи строительству сельских клубов и больниц, тут же переспросил:

– Ты был на месте. Всё это точно? – спросил он.

– Да, Леонид Ильич, был в трёх районах области, присутствовал на объединённом пленуме сельского и промышленного областных комитетов партии, – отвечаю. – Именно там и было принято данное решение. Прошёл уже месяц, и товарищи докладывают, что начало заложено и постепенно инициатива разворачивается.

– Значит, говоришь, оба обкома одобрили данное предложение?

– Да.

– Ты вот что, садись. Рассказывал чётко. Думаю, что дело это доброе и его надо обязательно поддержать, – оживлённо включился в обсуждение Брежнев. – Уверен, что его подхватят и другие обкомы партии. Следует подключить к его освещению средства массовой информации. Но давайте на Бюро решения принимать пока не будем, ведь, к примеру, сельскими больницами должен заниматься Совет Министров РСФСР. А в целом это дело политическое. Особенно всё это необходимо для Северо-Запада России, где до сих пор остались следы минувшей войны. Думаю, что там дела с сельскими больницами обстоят ещё хуже, чем у воронежцев.

Затем Леонид Ильич поднялся и, уходя, подчеркнул:

– Вот и обсудили новый вопрос на Бюро ЦК. Побольше бы их было.

И ушёл» (М. Халдеев. Жизнь есть действие. М., 2006. С. 237–238).

Так и дотянули до весны 1966 года. А там состоялся XXIII партсъезд, после которого Бюро ЦК по РСФСР кануло в Лету.

Пора бы хотя бы кратко рассказать о том, где и в каких условиях Брежнев работал и как выстраивались его рабочие графики. У него было два рабочих кабинета: в Кремле и в здании ЦК на Старой площади. Первое время он большей частью работал на Старой площади. Там у него на пятом этаже имелись целые апартаменты, включавшие огромный кабинет (он вошёл в историю как кабинет № 506), за которым находился второй кабинет, но уже меньших размеров, а также комнату отдыха, ванну и туалет. В Кремле же Брежневым был оборудован кабинет площадью сто квадратных метров с тремя окнами на третьем этаже Казанского корпуса. В Кремле Брежнев в основном проводил заседания Президиума ЦК и встречи с иностранными делегациями.

Работал Брежнев поначалу на износ. Он ведь в своё время не попал под постановление, устанавливавшее щадящий график для тех членов Президиума ЦК, которым перевалило за шестьдесят.

Конкретно Хрущёву Президиум ЦК в начале 1961 года предписал трудиться в рабочие дни не восемь, а пять часов, и обязательно делать двухчасовой перерыв на обед и отдых. Кроме того, его обязали каждый выходной проводить за городом. И ещё ему увеличили ежегодный отпуск – до трёх месяцев: два месяца он должен был отдыхать летом и один – зимой (РГАНИ, ф. 3, оп. 22, д. 32, л. 5).

Но, повторю, Брежнева это не касалось. Его рабочие часы были не нормированы. Как правило, новый лидер партии появлялся на Старой площади в половине девятого утра и редко, когда он уезжал домой раньше одиннадцати вечера.

Добавлю: длительность рабочего дня Брежнева постоянно фиксировали дежурные по его приёмной. «Уехал домой <с работы>, – отметил 6 мая 1965 года один из его секретарей, – в 12 ч. 30 м. ночи».

Чем Брежнев занимался на работе? Некоторое представление даёт запись дежурного из приёмной Первого секретаря ЦК, сделанная 1 апреля 1965 года. Читаем:

«До 15 часов

Л.И. <Брежнев> готовился к заседанию Президиума ЦК.

Звонки:

т. Косыгин А.Н.

т. Мазуров К.Т.

Мацкевич В.В.

Коротченко Д.С. (из Верховн. Сов. СССР)

Яснов М.А.

Малиновский Р.Я.

Славский Е.П.

Конотоп В.И.

Кириленко А.П.

Полянский Д.С.

Челомей В.Н. и другие

С 15 час. до 19 часов

проводил заседание Президиума ЦК КПСС.

После Президиума ЦК работал.

Уехал домой, как всегда поздно» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 335, л. 2).

Ни на какие посиделки времени у Брежнева уже не оставалось, не то что на пьянки. Правда, иногда ему удавалось выбраться на охоту и уж там по полной программе отвести душу.

7

Я уже писал о том, какое внимание Брежнев уделял селу. Но среди его приоритетов была и промышленность, и особенно оборонка. Не успел он стать Первым секретарём ЦК, как конструкторы и директора заводов завалили его письмами. Генералы промышленности информировали нового лидера партии о проблемах в своих отраслях и ставили вопросы о необходимости реформирования управления оборонкой.

Скажем, конструкторы С. Королёв, М. Янгель, Н. Пилюгин, В. Кузнецов, В. Сергеев и В. Арефьев в конце 1964 года обратились в ЦК с письмом о необходимости на базе опытного завода № 900 и НКО-100 создать институт прецизионной гироскопии и сразу передать этот институт в Государственный производственный комитет по ракетной технике. Это обращение попало к Брежневу. 26 декабря 1964 года руководитель секретариата нового лидера партии Георгий Цуканов передал записку шести конструкторов заведующему Отделом оборонной промышленности ЦК Ивану Сербину с пометой: «Рассмотреть и внести предложения (указание тов. Брежнева Л.И.)» (РГАНИ, ф. 3, оп. 52, д. 319, л. 641).

Такого же рода помету Цуканов оставил и на переданной в Отдел оборонной промышленности ЦК записке зампреда КГБ Николая Захарова о необходимости передачи ЦКБ-209 и завода № 209 Ленсовнархоза в ведение Госкомитета по радиоэлектронике СССР. Приведу эту помету полностью:

«Тов. Сербину И.Д.

Учесть в плане работы Комиссии, возглавляемой тов. Устиновым Д.Ф. (указание тов. Брежнева Л.И.)

Г.Цуканов

4. I.65» (РГАНИ, ф. 3, оп. 52, д. 319, л. 97).

Упоминавшаяся Цукановым комиссия Устинова была создана Брежневым в самом конце 1964 года. Она должна была подготовить предложения по улучшению руководства оборонными отраслями (на тот момент оборонные предприятия страны находились в подчинении 41 совнархоза).

За что выступал Устинов? Он считал, что, не дожидаясь реформы в сфере управления народным хозяйством, следовало в срочном порядке воссоздать как минимум шесть упразднённых Хрущёвым в 1957 году оборонных министерств. По его мнению, на эти ведомства необходимо было возложить ответственность за уровень развития военной техники, производство новых образцов современного оружия, развитие производственных мощностей. До этого почти все эти вопросы решались в соответствующих управлениях Госплана СССР и Совета народного хозяйства СССР.

Но с планами Устинова категорически не согласился Председатель Совнархоза СССР Вениамин Дымшиц. Он утверждал, что реализация замыслов Устинова привела бы к дублированию различных организаций. Ему представлялось, что если и создавать министерства по оборонным отраслям, то их следовало сразу подчинить Совнархозу СССР.

Другая часть возражений Дымшица сводилась к тому, чтобы оставить за Совнархозом СССР функции планирования развития оборонки (а Устинов предлагал передать все эти вопросы Госплану). По сути, Дымшиц стремился сохранить старую систему управления экономикой.

Брежнев в этом споре встал на сторону Устинова. 26 февраля 1965 года Президиум ЦК по его настоянию создал даже не шесть, а семь министерств оборонных промышленностей и утвердил их руководителями П. Дементьева (авиационной промышленности), С. Зверева (оборонной), В. Калмыкова (радиопромышленности), А. Шокина (электроники), Б. Бутому (судостроительной), Е. Славского (среднего машиностроения) и С. Афанасьева (общего машиностроения).

Но реформа в управлении оборонной промышленностью не решала многих проблем руководства всем народным хозяйством. Получалось ни то ни сё.

В общем, согласия в руководстве страны по поводу экономических реформ не было. Неслучайно Брежнев в этом вопросе предпочитал не сам задавать тон, а чаще выпускал на авансцену председателя правительства Косыгина.

Позиция Косыгина была следующей: скорей ликвидировать совнархозы и воссоздать отраслевые министерства. Брежнев предложил его концепцию в начале июня 1965 года обсудить на Президиуме ЦК. «После Косыгина, – рассказывал тогдашний первый секретарь ЦК КП Украины Пётр Шелест, – <на заседании президиума ЦК> выступил Брежнев. Он в довольно осторожной форме поддержал Косыгина, зная, что почти все республики неохотно идут на создание министерств, и не потому, что они строго придерживаются системы совнархозов, а потому, что в пользу создания министерств не было приведено аргументированных доказательств. Однако Л.И. Брежнев дал нам понять, что вопрос идёт о централизации управления промышленностью. В подтверждение этого он приводил ряд примеров местничества – мол, имеет место оторванность партийных комитетов от производства, плохая работа Госплана, но это тоже не было убедительным. На этом и закончилось обсуждение этого важного вопроса (П.Шелест. Да не судимы будете. М., 2006. С. 261).

Несмотря на имевшиеся в партаппарате и правительстве разногласия по поводу того, как выстраивать систему управления экономикой, Брежнев после упомянутого Шелестом заседания Президиума ЦК дал команду ускорить подготовку пленума ЦК по экономической реформе. Предполагалось, что совнархозы будут упразднены и будет создано не меньше десяти общесоюзных министерств. Естественно, сразу встал вопрос, кто возглавит новые ведомства.

Позднее много писалось о том, что Брежнев выдвигал в правительство в основном тех людей, с кем раньше работал в Днепропетровске, – чтобы укрепить в Москве свой клан. Это и так, и не совсем так. Да, Брежнев действительно собирался перетащить в Москву немало знакомых ему ещё по Днепропетровску людей. Но только ли земляческие связи принимались им в расчёт? Возьмём, скажем, Ивана Казанца. Брежнев рассматривал его как самого реального кандидата на пост министра чёрной металлургии СССР. А почему? Во-первых, он учитывал высочайшую компетентность Казанца в вопросах металлургии. Равных ему в отрасли ещё следовало поискать. И второе. Казанец раньше долгое время работал в связке с Шелестом (последние годы он возглавлял правительство Украины). Брежнев знал, что Шелест рано или поздно, но подмял бы Казанца под себя. А он был очень заинтересован в том, чтобы взять Шелеста под свой полный контроль, дабы тот в перспективе вместе с Подгорным не перехватил бы у него власть в Кремле. Казанец в этом деле ему вряд ли чем-либо мог бы помочь. Значит, надо было к Шелесту приставить нового председателя правительства Украины. Выбор Брежнева пал на Владимира Щербицкого. А Казанца он позвал в Москву. И таких кульбитов Брежнев напланировал перед сентябрьским пленумом ЦК больше десятка.

С другой стороны, Брежнев не хотел, чтобы министерские посты достались кому попало. В его рабочих записях за сентябрь 1965 года я нашёл фамилии четырёх кандидатов на пост министра стройматериалов СССР: Ивана Гришманова (он до этого в принципе теми же самыми вещами занимался в Госплане), первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Василия Толстикова, который в своё время много занимался строительной отраслью, Эхмеджакена (он потом стал замминистра, но попался на криминале) и Василия Гущина, работавшего министром в Ташкенте. Брежнев изучал объективки на всех соискателей, но предпочтение отдал Гришманову.

Тут можно ещё рассказать о затеянных Брежневым рокировках в Госплане. Этот орган тогда возглавлял Пётр Ломако. Но Брежнев посчитал, что его следует вернуть в воссозданное Министерство цветной металлургии, а на Госплан поставить специалиста по нефтянке Николая Байбакова.

Нашёл Брежнев в изменившихся условиях подходящее место и для Вениамина Дымшица. Помните, как этот функционер не хотел многие управленческие функции руководимого им Совнархоза СССР передавать Госплану? Брежнев всё-таки Совнархоз СССР ликвидировал, но Дымшица не обидел и предложил ему возглавить создававшийся Госкомитет СССР по материально-техническому снабжению.

Пленум ЦК состоялся 27 сентября 1965 года. Главный доклад, как и ожидалось, был сделан не Брежневым, а Косыгиным. Советский премьер обнародовал планы не только реформирования управления народным хозяйством. С согласия Брежнева он объявил о внедрении хозрасчёта, позволив предприятиям более широко использовать методы материального стимулирования.

Но за обсуждением проблем перестройки в экономике и ожиданием назначений в воссозданных министерствах мало кто обратил внимание на то, что Брежнев тогда же существенно укрепил и собственное положение в партии. Во-первых, он наконец решил вопрос о руководстве Общим отделом ЦК. Предыдущий заведующий Владимир Малин им был отправлен на хлебную должность ректора в Академию общественных наук, а бразды правления перешли к Константину Черненко, с которым Брежнев вместе работал ещё в Молдавии. И Черненко сразу получил задачу: превратить бывшую партийную канцелярию, которая прежде занималась в основном регистрацией поступавшей почты и рассылкой принятых постановлений, чуть ли не в личную разведку нового партийного лидера, другими словами – стать глазами и ушами Брежнева.

Впрочем, кое-кто в аппарате сразу смекнул: именно Черненко мог бы стать ключиком к Брежневу. Смотрите, буквально через несколько дней после утверждения Черненко в должности в ЦК поступила записка председателя КГБ СССР Семичастного о настроениях советской творческой интеллигенции. По заведённому порядку сотрудники Общего отдела передали полученные материалы секретарю ЦК по пропаганде Петру Демичеву. Тому только оставалось сделать помету: мол, ознакомился. Но Демичев счёл нужным обратиться лично к Черненко и попросить его разослать записку главного чекиста всем членам Президиума ЦК (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 194, л. 195).

На сентябрьском пленуме был расширен состав Секретариата ЦК: в этот орган вошёл Фёдор Кулаков, которому поручили курировать вопросы сельского хозяйства. Одновременно Брежнев повысил статус Дмитрия Полянского и утвердил его ещё одним первым зампредом Совмина СССР (в дополнение к Кириллу Мазурову).

Но разве с последними назначениями нельзя было повременить и осуществить их уже на готовившемся XXIII партсъезде? В том-то и дело, что Брежнев опасался, как бы его не переиграли возможные конкуренты. Почему он именно осенью 1965 года возвысил Полянского? Ну, во-первых, Полянский считал себя обделённым. Он ведь тоже год назад активно участвовал в смещении Хрущёва и до сих пор за это ничего не получил (в отличие от Шелепина, Шелеста и Демичева). Но партийным лидером руководило не чувство благодарности. Он везде хотел иметь систему сдержек и противовесов. Брежневу было очевидно, что Косыгин после пленума ЦК и запуска экономической реформы стал бы набирать очки, а там, глядишь, попытался бы и свою волю навязывать, а Полянский вполне мог бы его и осадить. Кроме того, Брежнев учитывал скрытую неприязнь Полянского к Шелепину. Это тоже его устраивало. Лишь бы ни тот, ни другой не объединились с целью привести во власть другого лидера.

Ещё два слова о состоявшихся в те дни назначениях в правительстве. Брежнев не ограничился только усилением Полянского. Повторю: он всерьёз начал опасаться роста влияния Косыгина. И, естественно, ему захотелось окружить председателя правительства своими людьми, поэтому в качестве замов партийный лидер настойчиво порекомендовал Косыгину взять наряду с опытными управленцами и нескольких представителей, скажем так, своего клана, в частности Игнатия Новикова, к которому отошли вопросы строительства, Вениамина Дымшица, взявшего под свой контроль вопросы снабжения, и Николая Тихонова.

Определённую роль Брежнев отводил и Кулакову. Если б Шелепин, Подгорный или ещё кто-то надумал пойти против воли Брежнева, то Кулаков, как человек, в то время заточенный лично на первое лицо, должен был бы любую бузу на Секретариате ЦК остановить. Именно для этого Брежнев и повысил в сентябре 1965 года его статус.

8

Как и предвидел Брежнев, по мере приближения XXIII партсъезда (а его проведение было намечено на март 1966 года) подковёрная борьба в Президиуме ЦК за власть и влияние стала только обостряться. Но перейти в открытую атаку долго никто не решался.

Первым фальстарт сделал Александр Шелепин. Он был единственным в Президиуме ЦК, кто имел гуманитарное образование. Кстати, у него в аппарате был большой авторитет. «Я считал, – рассказывал Анастас Микоян, – что он умнее Брежнева, больше работает, больше понимает» (А. Микоян. Так было. М., 1999. С. 627).

21 июля 1965 года входивший в неформальную группу Шелепина главный редактор газеты «Комсомольская правда» Юрий Воронов поместил статью журналиста с сомнительной репутацией Аркадия Сахнина «В рейсе и после рейса». Остриё этого материала было направлено на прославленного капитана китобойной флотилии «Слава» Алексея Соляника, допускавшего много беззаконий и погрязшего в коррупции. Но в узких кругах все сразу смекнули, что газета замахнулась на первого секретаря Одесского обкома партии Михаила Синицу и на ближайшее окружение хозяина Украины Петра Шелеста, за которым маячила фигура Николая Подгорного.

Судя по всему, статья Сахнина должна была скомпрометировать в глазах Брежнева всю украинскую верхушку и помочь устранить из власти серьёзных соперников Шелепина в предстоявшей борьбе за передел полномочий. Но украинская партия сдаваться не собиралась.

Как и ожидали опытные аппаратчики, Шелест и Подгорный тут же вступились в защиту Соляника и, будучи членами Президиума ЦК, потребовали расправы даже не над Сахниным, а над главредом «Комсомолки» Вороновым, припомнив ему былую дружбу с оказавшимся в опале хрущёвским зятем Аджубеем.

Возможно, Подгорный бы и смог тогда не только отбить скрытую атаку Шелепина, но даже уменьшить политическое влияние своего конкурента. Но вскоре он сам с Шелестом сильно подставился. Шелест прислал в Москву записку с требованием предоставить Украине права самой вести многие внешние дела, в том числе и в торговле с Европой, не согласовывая свои действия с Кремлём. Подгорный дал аппарату поручение подготовить соответствующие документы. Но другие члены Президиума ЦК усмотрели в идеях Шелеста национализм и попытки вырваться из-под влияния Москвы. И всем на какое-то время стало не до статьи Сахнина.

В какой-то момент Шелепин полагал, что Брежнев воспользуется промахами Шелеста с запиской по внешней торговле и укажет ему на дверь. Но Кремль ограничился осуждением инициативы украинского руководителя на Президиуме ЦК. Тогда Шелепин решил реанимировать историю с Соляником. С его подачи руководитель агитпропа ЦК Александр Яковлев вместе со своим коллегой Тимофеем Куприковым 7 сентября 1965 года внесли в ЦК записку с предложением передать материалы о китобойной флотилии в правоохранительные органы. А это означало, что прокуратура и чекисты вынуждены были бы ударить и по стоявшим за Соляником Шелесту и Подгорному.

Секретариат ЦК по рассмотрению статьи Сахнина был назначен на 19 октября 1965 года. Все ждали публичной схватки Шелепина с Подгорным. Но неожиданно на Секретариат явился сам Брежнев. А он открытого столкновения секретарей ЦК не допустил. Но почему?

Брежневу было не выгодно в канун партсъезда убирать из власти какой-то один клан. Ну чего бы он добился, если бы удалил в тот момент из Президиума ЦК группу Подгорного и Шелеста? Во-первых, сразу бы существенно усилились команда Шелепина, которая в отсутствие скрытых конкурентов могла бы на предстоявшем съезде потребовать расширения своих полномочий, а то и замахнуться на кресло Первого секретаря ЦК. И второе. Парторганизация Украины даже в отсутствие Подгорного и Шелеста быстро бы выдвинула из своих рядов других лидеров, настроенных также в националистическом духе. А она имела права избрать на съезд чуть ли не треть всех делегатов. И кто бы помешал украинской фракции поставить на съезде вопрос о новом руководстве партии?! Поэтому в той ситуации Брежневу было не с руки убирать Подгорного и Шелеста, которые всё-таки ещё им в большой степени управлялись.

В канун съезда Брежнев видел свою задачу не в том, чтобы избавиться от того или иного клана. Ему на тот момент было выгодней лавировать между ними. Неслучайно когда он отлучался из Москвы, то на хозяйстве попеременно оставлял представителей разных групп. Скажем, 15 июля 1965 года он поручил на время своего отсутствия в столице председательствовать на заседаниях Президиума ЦК Шелепину, а через две недели это право он передал уже Подгорному.

9

Брежнев понимал, как можно было удержать в своих руках власть. В этом плане нового советского лидера давно раскусил директор Института мировой экономики и международных отношений Анушаван Арзуманян, служивший в войну под его началом. Он как-то заметил экономисту Николаю Иноземцеву: «Этого человека учить борьбе за власть и как расставлять кадры не придётся». А Иноземцев впоследствии эти слова привёл академику Георгию Арбатову, и они перекочевали в книгу последнего «Человек системы» (М., 2015. С. 166).

Как Брежнев в преддверии съезда не то чтобы помирил кланы Подгорного и Шелепина, а на какое-то время их развёл? Очень просто. Он пошёл на ряд уступок и одному, и другому.

Что получил Шелепин? Он добился, что в создававшемся осенью 1965 года новом подразделении ЦК – Отделе информации ЦК – большинство руководящих должностей было обещано представителям его клана (прежде всего возвышение Петра Решетова), хотя новая структура вообще-то изначально была включена в сферу деятельности другого секретаря ЦК – Михаила Суслова. Судя по всему, Шелепин надеялся, что ещё до партсъезда смог бы замкнуть на себя все идеологические и международные отделы ЦК, а также усилить контроль за Отделом парторганов ЦК.

Определённые обещания, видимо, получил и Подгорный. Скорей всего, Брежнев дал ему гарантии ускорить перевод его в Президиум Верховного Совета СССР на место Микояна и избрание, по сути, советским президентом.

Два слова о Микояне. В мемуарах он утверждал, будто сам подал заявление об уходе. Он писал: «Примитивизм и безответственность команды Брежнева и других в Президиуме ЦК мне претили. Моё мнение мало что могло изменить, так как они все спелись между собой, но я не намеревался быть с этой командой в любом случае. Работать, не имея возможности влиять на решения и события, оставаться, только чтобы числиться, я не умел и не собирался. Правда, трудно было, работая всю жизнь, не считаясь со временем и силами, остаться без дела, но я уже начал писать воспоминания, и это новое дело меня увлекло. В ноябре 1965 г., когда мне исполнялось 70 лет, я выступил перед сессией Верховного Совета СССР с просьбой об отставке. Просьба была удовлетворена. Думаю, сделал я это вовремя. Серость и цинизм, низкий политический уровень большинства Президиума ЦК и секретарей ЦК делали для меня бессмысленным продолжение работы в такой команде. Я им тоже уже казался, скорее всего, “инородным телом” и был не нужен. Сам Брежнев оказался человеком без своего мнения» (А. Микоян. Так было. М., 1999. С. 627).

Но Микоян лукавил. Несмотря на свой солидный возраст, он в ту пору сохранял огромную работоспособность. Но Брежнев, знавший его в разные периоды, давно уже ему не доверял. Он-то помнил, как Микоян, когда это было в его интересах, легко отходил от одного клана и занимал сторону другой группы. И если Микоян осенью 1964 года отчасти подыграл участникам операции по смещению Хрущёва, это не означало, что он в дальнейшем стал бы во всём поддерживать Брежнева и не сделал бы ставку на Шелепина или ещё на кого-то. Поэтому неудивительно, что Брежнев с какого-то момента искал повод, лишь бы удалить Микояна из Кремля. А Микоян до последнего сдаваться не собирался. Осенью 1965 года он внёс в ЦК записку о переутверждении своих помощников и секретарей, с которыми собирался работать и дальше. Кроме того, он, судя по всему, заручился поддержкой Шелепина. Но подорвала его позиции в Кремле украинская фракция. Этот клан считал, что если его представитель займёт пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, то сможет оказывать большое влияние на расстановку сил в партии и стране. Этим и воспользовался Брежнев. По сути, руками украинской группы он и спровоцировал отставку неудобного ему Микояна. И отставка Микояна рассматривалась не в ноябре 1965 года, а 4 декабря в Президиуме ЦК, а утверждалась тремя днями позже – на сессии Верховного Совета СССР.

Когда Шелепину стало известно о планах смещения Микояна, он публично выступать против не стал. Ему привиделось, что после перехода Подгорного в Президиум Верховного Совета СССР исчезнет двусмысленность в отношении неформального поста второго секретаря ЦК. Шелепин был уверен, что ему больше ни с кем не придётся делить позицию второго в партии человека. Но он недооценил Брежнева. На том же декабрьском пленуме именно Брежнев упразднил Комитет партийно-государственного контроля, тем самым лишив Шелепина значительной части полномочий. Одновременно на том же пленуме Брежнев вывел Отдел парторганов ЦК из подчинения Шелепину, поручив курировать это подразделение новому секретарю ЦК по кадрам Ивану Капитонову, который, что было очень важно, не входил ни в группировку Подгорного, ни в клан бывших комсомольцев.

Ещё один удар Брежнев нанёс по украинскому клану. Он кандидатом в члены Президиума ЦК сделал нового председателя Совета Министров Украины Владимира Щербицкого. К слову: не все тогда поняли замысел Брежнева. Часть аппаратчиков были недовольны: мол, зачем лидер решил в высшем парторгане увеличить представительство Украины? Кто-то видел в этом перебор. Но у Брежнева просто не было других идей, как ослабить тандем Подгорного и Шелеста. Вот он и разыграл эту карту: с одной стороны, расширив представительство республики в Президиуме ЦК, а с другой – навязав Подгорному и Шелесту своего человека в лице Щербицкого, который в перспективе должен был кого-то из сложившегося тандема заменить.

«Идёт новая расстановка сил в центре, – записал на следующий день после пленума ЦК, 7 декабря, в свой дневник работавший тогда вторым секретарём Пензенского обкома КПСС Георг Мясников, – выдвигается украинская группа; удерживаются наиболее активные Шел. [Шелепин], Вор. [Воронов]. Ходят слухи о председателе <президиума Верховного Совета СССР>. Я не ошибусь, если скажу, что при нынешней перестановке сил им должен стать Подгорный. Переименования ПГК [органов партийно-государственного контроля] – удар по Шел. [Шелепину], назначение Флорентьева министром сельского хозяйства РСФСР – удар по Вор. [Воронову]. Вводят нейтралов: (Кул. [Кулакова], Капит. [Капитонова], ост. [оставили] Ефр. [Ефремова], Гр. [Гришина]» (Г. Мясников. Страницы из дневника. М., 2008. С. 25).

Но Мясников не всё понял верно. Кое в чём он заблуждался. Брежнев отнюдь не собирался усиливать украинский клан. Повторю: выдвинув Подгорного на самый высокий государственный пост, он тем не менее не наделил его всеми полномочиями президента великой державы, а оставил под контролем ЦК (по сути, весь надзор за аппаратом Подгорного перешёл к новому секретарю ЦК по кадрам Ивану Капитонову).

С уходом из аппарата ЦК Подгорный, надо признать, лишился многих властных рычагов. По сути, его политический вес после декабрьского пленума стал стремительно снижаться, как, собственно, и Шелепина.

Начало сдувания фигуры Шелепина заметил и работавший тогда в Отделе ЦК по связям с соцстранами Георгий Арбатов. Он позднее рассказывал в мемуарах: «Что-то произошло, как говорили, осенью 1965 года – что именно, люди моего положения не знали, но всем было продемонстрировано, что А.Н. Шелепин вовсе не второй человек в партии и стране и тем более не кандидат в лидеры, а, так сказать, “рядовой” член политбюро» (Г. Арбатов. Человек системы. М., 2015. С. 186).

Правда, сам Шелепин так не считал. Он-то полагал, что после перемещения Подгорного в Президиум Верховного Совета СССР именно к нему окончательно перейдут неформальные функции второго в партии человека.

За спорами о том, кто из членов Президиума ЦК в декабре 1965 года усилился, а кто ослабел, осталось незамеченным другое очень важное кадровое решение Брежнева. Советский лидер наконец взял под свой полный контроль Управление делами ЦК, в котором аккумулировались все партийные деньги и которое ведало всем далеко не малым партимуществом. Ему удалось спровадить Константина Черняева в Госкомитет по науке и технике, а новым управделами назначить не Гранта Григорьяна, которого проталкивал Шелепин, а Георгия Павлова, которого он знал ещё по совместной работе в Днепродзержинске.

10

Занимаясь точечными назначениями в высших эшелонах, Брежнев не упускал из вида республики и российские регионы. Естественно, он не опускался до подбора кандидатур на должности секретарей райкомов или директоров совхозов и начальников жэков. Но все ключевые посты находились в зоне его внимания.

Вспомним конец 1964 года. Брежнев инициировал смену руководства в Казахстане и на Дону (вместо уйгура Исмаила Юсупова он в Алма-Ате вернул на первую роль казаха из Старшего джуза Динмухамеда Кунаева, а в Ростов отправил Михаила Соломенцева.

Особенно активизировался Брежнев осенью 1965 года, когда стал готовиться к декабрьскому пленуму ЦК. Судите сами: в ноябре 1965 года он инициировал перевод в Москву из Горького Михаила Ефремова, из Волгограда – Алексея Школьникова и из Костромы – Леонида Флорентьева. Один стал зампредом Совмина СССР, другой – первым зампредом Совмина РСФСР по промышленности и транспорту, третий – министром сельского хозяйства РСФСР. Практически одновременно им были рассмотрены кандидатуры на должности первых секретарей обкомов партии в Томске, Горьком, Сыктывкаре и других регионах. Новыми региональными руководителями стали Егор Лигачёв, Константин Катушев и Иван Морозов.

И ведь кандидатов на руководящие посты Брежнев изучал не только по составленным кадровиками объективкам. Он часто запрашивал мнения о соискателях на большие должности и других людей. А уже потом проходили и его личные встречи с претендентами на ключевые места. Вспомним историю выдвижения Катушева.

Всё началось в ноябре 1965 года. По инициативе Брежнева первый секретарь Горьковского обкома КПСС Михаил Ефремов был переведён в Москву и назначен зампредом Совмина СССР по энергетике. Встал вопрос, кого рекомендовать руководителем региона. Отдел парторганов ЦК склонялся к кандидатуре Катушева, работавшего при Ефремове секретарём горкома. «Я, – вспоминал позднее Катушев, – был приглашён в ЦК КПСС, встречался с М.А. Сусловым, А.П. Кириленко, А.Н. Шелепиным, И.В. Капитоновым и в заключение – с Л.И. Брежневым. В итоге мою кандидатуру одобрили. Была назначена дата проведения пленума обкома КПСС. Он прошёл 27 декабря 1965 года. Вот тогда-то в Горький впервые приехал Л.И. Брежнев».

После процедуры избрания Катушева руководитель партии пообещал новому первому секретарю обкома вскоре ещё раз приехать в Горький, чтобы вручить области орден Ленина. И вторая встреча уже вышла за рамки протокола. После официальной части Брежнев согласился встретиться с руководством области в неформальной обстановке в зале ожидания местного речного вокзала. И тогда впервые региональные партаппаратчики услышали в исполнении московского гостя стихи Есенина.

11

Но все ли сделанные Брежневым в 1964–1965 годах кадровые назначения себя оправдали? Не было ли потом у советского лидера разочарований?

Надо признать, что отнюдь не все выдвинутые им назначенцы уловили суть новых веяний. Много промахов с точки зрения Кремля стал допускать, к примеру, новый главный редактор газеты «Правда» Алексей Румянцев. 21 февраля 1965 года он опубликовал спорную, по мнению высшего руководства страны, статью «Партия и интеллигенция». Румянцев, по сути, осудил и Сталина, и Хрущёва за их гонения на интеллигенцию.

«Сегодня в “Правде”, – записал 21 февраля 1965 года в дневник поэт Павел Антокольский, – статья редактора Румянцева “Партия и интеллигенция”, по сути очень важная, хотя и повторяющая общеизвестные истины о том, как надо “беречь” интеллигенцию, научную и художественную. Это полтора подвала с соответствующими цитатами из Ленина и партийных документов двадцатых годов.

Всё дело в том, насколько симптоматично появление такой статьи. У правительства (или как принято говорить, “руководства”) нет никакой ясной линии поведения: всё зыбко, случайно, шаляй-валяй… Говорят, Румянцев хороший, умный человек, к тому же сейчас он редактор “Правды”, как-никак. А чем он окажется завтра, если в ЦК всё ещё существует Ильичёв, или даже Поликарпов? Рядом с его статьёй в той же “Правде”, сегодня же – статья Абалкина о нагибинском фильме, совершенно идиотическая, противоречивая, вся состоит из оговорок. Единственное, что в ней явно – стремление снивелировать сильное впечатление от этой картины, её успех».

Добавлю: многие в партаппарате восприняли статью Румянцева чуть ли не как смену курса Кремля в сфере идеологии. А Брежневу тогда нужны были не революционные потрясения и не углубление раскола в кругах интеллигенции, а консолидация творческих и научных сил. Он мечтал всех примирить.

Смотрите, как мудро Брежнев поступил в дни празднования 20-летия Победы над фашистской Германией. С одной стороны, он отказался дезавуировать все решения ХХ и XXII съездов по осуждению культа Сталина, хотя к этому его подталкивала часть политической верхушки страны. А с другой – в своём докладе в Кремле он отметил и роль в Победе Сталина. Пусть это было сделано всего одним предложением. Брежнев сказал: «Был образован Государственный Комитет Обороны во главе с Генеральным секретарём ЦК ВКП(б) И.В. Сталиным для руководства всеми действиями по организации отпора врагу». Но и это произвело сильнейшее впечатление на всю страну.

Румянцеву в агитпропе попытались объяснить, что надо было отказаться от резких шагов. Он просьбы идеологического начальства не услышал.

Понаблюдав за публикациями «Правды», Брежнев напрягся. Получалось, что главная газета страны могла бы превратиться в рупор его тайных конкурентов и в орудие уже для очередной смены власти в стране, поэтому уже с августа Румянцева из газеты стали буквально выдавливать.

14 августа 1965 года завотделом науки ЦК Сергей Трапезников и замзавотделом пропаганды ЦК Александр Яковлев доложили:

«Тов. Румянцев А.М. обратился с просьбой освободить его от должности главного редактора газеты “Правда”.

Одновременно Академия наук СССР просит направить т. Румянцева А.М. в её распоряжение для использования в качестве и.о. академика-секретаря Отделения экономики АН СССР с последующим избранием его общим собранием Академии наук СССР.

Тов. Румянцев А.М. – член-корреспондент АН СССР, специалист в области политической экономии социализма, имеет ряд научных работ, посвящённых вопросам марксистско-ленинской теории воспроизводства и критике антиленинских концепций в этой области, а также о характере и действии экономических законов при социализме.

Просьбу т. Румянцева А.М. и предложение Академии наук СССР поддерживаем.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается» (РГАНИ, ф. 4, оп. 18, д. 884, л. 170).

Однако в верхах рассмотрение этой записки затянулось. Причина была, видимо, одна: секретари ЦК то ли никак не могли быстро подобрать нужную кандидатуру, то ли среди них возникли разногласия, как дальше вести «Правду» и уже потом под новые цели и задачи искать нового главреда.

Казалось бы, Румянцев в той ситуации должен был притаиться и ждать своей участи. А он 9 сентября, зная уже о скором своём уходе из газеты, напечатал в «Правде» новую спорную статью «О партийности творческого труда советской интеллигенции». И вновь забурлила вся творческая Москва. Председатель КГБ СССР Владимир Семичастный позже доложил в ЦК:

«Категорически противоречивые суждения в среде творческой интеллигенции возникли в связи с опубликованием в газете “Правда” статьи А. РУМЯНЦЕВА “О партийности творческого труда советской интеллигенции”.

Одна группа писателей одобряет её, считает, что появление статьи принесло успокоение и “веру в торжество здравого смысла”.

Писатель К. СИМОНОВ: “Я приветствую прогрессивную, умную статью РУМЯНЦЕВА. Она, конечно, вдохновит всю интеллигенцию, на которую гнетущее впечатление произвёл начавшийся было “шабаш ведьм”. Хочется думать, что за словами придут и хорошие дела”.

Поэтесса Р. КАЗАКОВА: “Смазали по роже “Сельскую жизнь”, – это прекрасно! Разве можно идти с топором против всей интеллигенции”.

Лауреат Ленинской премии Сергей СМИРНОВ: “После идеологического совещания так много “наломали дров”, столько наделали глупостей, что по одной статье трудно верить в искренность нового, прогрессивного направления. Сначала писатели решили, что взят железный курс на 1937 год… Я понимаю, там “наверху”, очевидно, не все придерживаются одних взглядов на литературу и искусство. Статья РУМЯНЦЕВА обнадёживает, она говорит о том, что побеждают силы прогрессивные, понимающие, что сталинизм в наше время безумие, катастрофа”.

Другая группа не согласна с рядом положений статьи и расценивает её как противопоставление линии партии, как уступку процессу либерализма.

Драматург И. КУПРИЯНОВ: “Я возмущён статьёй РУМЯНЦЕВА, как можно “забыть” КОЧЕТОВА, СОФРОНОВА, ГРИБАЧЁВА, СОБОЛЕВА? Почему все, кто “с гнильцой”, – те талантливы, а кто кричит за партию, за Советскую власть, – тех побоку? Наша беда в том, что мы нянчимся с теми, кто “против”, и невнимательны к тем, кто “за”… Я за то, чтобы была твёрдая партийная линия, было взыскательное отношение к писателям, выступающим с недовольством действительностью. Я за положительного героя, за показ положительных явлений в жизни нашего современника. А вот товарищ РУМЯНЦЕВ говорит, что не обязательно только показывать положительного героя, – такое заявление, – чепуха, ренегатство. Эта статья принесёт вред, а не пользу”.

Поэт Е. ДОЛМАТОВСКИЙ: “Кто-то старается создать какую-то сложность во взаимоотношениях между партией и интеллигенцией. Надуманный вопрос. По существу такой проблемы нет. Даже в угоду руководителям итальянской компартии нельзя проводить аналогию между тактикой, политикой и методами работы братских партий и нашей партии. Поэт и писатель нашей страны должен писать только то, что в интересах народа, а не заниматься выковыриванием тёмных мест нашей жизни. Неужели для того, чтобы защитить АКСЁНОВА и ему подобных, надо было выступать с такой статьёй”.

Писатель В. НЕМЦОВ: “Путаная, бесперспективная статья! Но мы понимаем, что эта статья – временное явление, прикрытие той “железной политики” в литературе и искусстве, которую будет проводит партия”» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 194, лл. 201–203).

Вторая статья Румянцева об интеллигенции ускорила его уход из «Правды». В газету был направлен из МИДа Михаил Зимянин. «М.В. Зимянин, – записал 18 сентября в свой дневник ветеран советской дипломатии Владимир Семёнов, – назначили главным редактором “Правды”. Это рекомендация Мазурова и свидетельство его влияния на общие дела. По-моему одновременно и знак грядущих перемен. Судя по всему, резко возрастает Л.И. <Брежнев>, а некоторых других падает». Почти одновременно с Зимяниным в «Правду» был назначен и первый замглавреда Константин Зародов.

12

В конце 1965 года подготовка к XXIII партсъезду вступила в завершающую стадию. Повторю: на этом съезде Брежнев рассчитывал упрочить своё положение, а заодно усилить политический вес лично ему преданных людей, а Шелепин надеялся, что окончательно закрепит за собой негласный титул второго в партии человека. Все главные кланы старались тогда перегруппироваться, чтобы именно их люди участвовали в написании программных документов, определяли порядок выборов делегатов на форум и готовили предложения по формированию новых руководящих органов ЦК.

Судя по всему, в тот период наибольшая опасность для Брежнева продолжала исходить от Шелепина. Он-то даже после упразднения Комитета партийно-государственного контроля отнюдь не считал себя поверженным. И, кстати, внешне многие властные атрибуты у него сохранились. Судите сами. Шелепин продолжал оставаться членом Президиума ЦК, а его рабочий кабинет переместился в цэковском здании на Старой площади на самый главный – пятый этаж, где находился также кабинет Брежнева.

Георг Мясников рассказывал, как через неделю после декабрьского пленума ЦК он посещал Шелепина. Вопрос был один: когда Мясников смог бы из Пензы окончательно вернуться в Москву и, естественно, с повышением в статусе. И Шелепин дал обещание в ближайшее время решить эту проблему. А на чём основывалось его обещание? Он продолжал считать себя куратором кадровой политики КПСС, хотя на декабрьском пленуме секретарём ЦК по кадрам стал Капитонов.

Впрочем, с переводом Мясникова в Москву Шелепин спешить не стал. Почему? Возможно, он считал, что на тот момент – перед съездом партии – тот больше принёс ему бы пользы в провинции, нежели в Москве. В столице же тогда вовсю обрабатывались другие кадры. Скажем, Анастас Микоян в воспоминаниях рассказывал, как велись с ним переговоры о переходе под знамя Шелепина. И что ему только не сулили взамен! А сколько раз замруководителя агитпропа ЦК Александр Яковлев уговаривал своего коллегу из Отдела культуры ЦК Георгия Куницына переметнуться в стан Шелепина!

А есть ещё свидетельства Карена Брутенца. В отличие от Мясникова, он тогда работал в аппарате ЦК, был консультантом Международного отдела ЦК и занимался прежде всего Африкой. В конце же 1965 года его включили в бригаду по написанию проекта Отчётного доклада ЦК предстоявшему XXIII съезду, которая работала на даче Волынское-1. И он три месяца наблюдал столкновения разных кланов. Особенно агрессивно вели себя представители неформальной группы Шелепина. Но что ими руководило? «В действительности, – пришёл Брутенц к выводу, – речь шла лишь об идеологической драпировке битвы за первое место на партийном Олимпе» (К. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М., 1996. С. 246).

Брутенц рассказывал, что над проектом доклада трудились двадцать с лишним человек. «Аппарат Брежнева, – вспоминал он, – ещё не имел опыта, и людей пригласили из всех отделов, включая отделы химической промышленности, строительства и т. д., причём, как правило, первых заместителей. Теснота была такая, что международники Жилин и Шишлин, например, жили в предбаннике сталинской сауны. Правда, они оказались и в некотором выигрыше: могли принимать так называемый сталинский душ – с мощной струей из очень широкой лейки.

Во главе группы были поставлены зав. Отделом пропаганды ЦК В. Степаков, зав. Отделом науки С. Трапезников, вскоре прославившийся как воинствующий реакционер, и помощник Первого секретаря ЦК (Брежнев тогда ещё не назывался Генеральным) В. Голиков, оригинально сочетавший две не слишком родственные сферы деятельности – сельское хозяйство и пропаганду. Из Отдела пропаганды был и А.Н. Яковлев. Но о нём, как я ни старался, на память ничего не пришло, хотя упорная конфронтация продолжалась не одну неделю.

Шефом Международного раздела был главный редактор “Правды” М. Зимянин, в то время вполне милый, даже забавный человек, любитель двух французских фраз, которыми, видимо, и ограничивались его познания в этом языке: “Entre nous soitdili” (между нами говоря) и “Еn globe” (в целом). Заместителем Зимянина были В. Корионов и Л. Толкунов, представлявшие соответственно Международный отдел и Отдел по связям с социалистическими странами. На подхвате же были мы, консультанты, – Ю. Жилин, В. Толстиков, А. Беляков, я и ещё кто-то.

Противную сторону возглавляли Трапезников и Голиков. Антихрущёвски настроенные, они выступали как типичные представители контрреформации и пытались в этом духе выстроить весь доклад. Но если во внутреннем разделе эти деятели чувствовали себя относительно свободно, то в международном их требования выдвинуть вперёд “революционную борьбу с империализмом”, подчинить все “классовому подходу” натолкнулись на негромкое, но стойкое сопротивление. Сами же они “громыхали” такими выражениями, как “оппортунизм”, “ревизионизм”, “отход от ленинских положений и ленинской линии”, которые постепенно переросли и в личные обвинения.

Противостояние приобретало такой характер, что в какой-то момент я вдруг подумал: а не стоим ли мы на пороге чего-то, похожего на новый 37-й год? И не отправится ли часть “дискуссантов” в места, не столь отдалённые? Дело было вовсе не шуточное, поскольку на наших оппонентах лежал “высочайший” отсвет: о близости Трапезникова к Брежневу было хорошо известно, Голиков же был близок по должности. Они бегали к Брежневу и, когда их тезисы были отвергнуты, обратились к нему с обширной запиской – меморандумом, где изложили свои инвективы в адрес международников.

Но единства не было и в наших рядах: и по вопросу об отношении к XX съезду, и по китайскому вопросу (надо, кстати, сказать, что, защищая съезд, “проблему Китая” мы воспринимали тогда слишком идеологически, не понимая её глубоко и не видя корней китайского подхода). Однажды спор между нашим “антисталинистом” Жилиным и нашим “сталинистом” Толстиковым, предварительно слегка разгорячёнными, едва не вылился в рукоприкладство. Причём Толстяков заключил “диспут” своеобразно: “Тебя надо будет расстрелять”, – заявил он Жилину. “А тебя, – продолжал он, обращаясь к присутствующему А. Белякову, – посадить”. Этот эпизод подтверждает, что аппарат на самом деле уже тогда не был монолитным, и по-своему характеризует атмосферу и “температуру”, царившие в Волынском» (К. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М., 1996. С. 246–247).

Но все сидевшие в Волынском аппаратчики, тем не менее, понимали, что в проекте доклада следовало прописать консолидированную точку зрения на все важные вопросы, а не описывать мнения разных сторон. Кто-то должен был все эти споры урегулировать. Но кто? Шелепин? Нет. Роль арбитра по поручению Брежнева взял на себя Суслов. А Брежнев уже подводил итоги и давал группе писарчуков последние замечания.

13

Ещё один момент, связанный с подготовкой Отчётного доклада ЦК предстоявшему XXIII партсъезду. Многих в партаппарате волновало, будет ли новый лидер партии обращаться к теме Сталина, и если да, то как: ограничится одним упоминанием имени бывшего вождя или пойдёт на кардинальный пересмотр решений ХХ и XXII съездов? Подготовить предложения по этому вопросу было поручено агитпропу. Но в Отделе пропаганды ЦК сидели ушлые люди. Поскольку точка зрения Брежнева оставалась неизвестной, никто из агитпропа высовываться не хотел, и в итоге подготовить проект части доклада на сталинскую тему агитпром обязал сотрудника журнала «Коммунист» Наиля Биккенина (его даже включили в состав бригады писарчуков, которая отвечала за составление раздела о внутренней политики КПСС).

«Я, – вспоминал Биккенин, – принялся за текст, который сочинил довольно быстро и в заданном размере. Никаких “руководящих указаний” не было; писал, как понимал. Исходил из того, что в докладе должна быть подтверждена, если не развита, линия ХХ съезда. Подготовленный текст был в духе известного постановления ЦК 1956 года и материалов XXII съезда.

Отнёс текст Георгию Лукичу. Он внимательно прочитал и, не сделав никаких замечаний, велел передать Яковлеву (первому заместителю зав. Отделом пропаганды).

Александр Николаевич прочитал молча и послал к Степакову (зав. Отделом пропаганды).

Владимир Ильич бегло просмотрел, сцена повторилась, и я оказался у Капитонова (секретаря ЦК КПСС).

Иван Васильевич взглянул на текст и велел отнести В.А. Голикову (помощнику Брежнева).

Виктор Андреевич положил листки на стол, поблагодарил и пригласил отобедать. Так за какой-то час я перевидал почти всю цековскую иерархию, на что у других уходили, может быть, годы.

Но в марте 1966 года, развернув газету с докладом Брежнева на съезде, не обнаружил не только знакомого текста, но и просто упоминания имени Сталина. Была избрана фигура умолчания: ни в “положительном”, ни в “отрицательном” смысле ни слова. Признаться, “заговор молчания” при знакомстве с текстом озадачил меня ещё на даче» (Н. Биккенин. Как это было. С. 31–32).

Биккенин не знал, что за десять с лишним дней до открытия съезда, 17 марта, Брежнев собрал всех секретарей ЦК. Он ещё раз хотел пройтись с коллегами по сценарию форума, но под конец совещания коснулся и некоторых вопросов, связанных с его докладом. Брежнев сообщил, что исключил из подготовленного текста все упоминания о Сталине. «Я, – доложил он, – пришёл к твёрдому убеждению не затрагивать этого вопроса. ‹…› Здесь всё очень сложно. Одни боятся очернения, другие – обеления. Съезд поймёт правильно. Этот вопрос решён раз и навсегда» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 1, л. 44).

В этом был весь Брежнев. В большинстве ситуаций он вёл себя крайне осторожно. Ему никакие потрясения, подобные тем, что организовал Хрущёв в 1956 году на ХХ съезде, были не нужны.

14

Брутенц в воспоминаниях вскользь обронил, что аппарат Брежнева к началу 1966 года ещё не имел опыта. Это и так, и не совсем так.

Начнём с того, что аппарата как такового советские лидеры раньше никогда не имели. Я имею в виду личные аппараты. Были небольшие секретариаты. Советский дипломат Олег Трояновский рассказывал, что когда весной 1958 года его пригласили на должность помощника Хрущёва по международным вопросам, весь секретариат тогдашнего вождя состоял из трёх помощников: старшим был Григорий Шуйский, вопросами культуры ведал Владимир Лебедев, а аграрные вопросы курировал Андрей Шевченко. Сам Хрущёв имел кабинеты на Старой площади, в ЦК и в Кремле, в здании правительства. В обоих его приёмных имелись три секретаря, которые дежурили сутки через двое. Плюс ещё были личная стенографистка Надежда Гаврикова и пара машинисток.

Брежнев, когда пришёл к власти, предпочёл сформировать свой секретариат. В него поначалу вошли тоже три помощника: Андрей Александров-Агентов (по международным делам), Георгий Цуканов (по экономике) и Виктор Голиков (по сельскому хозяйству и пропаганде). Все они и до этого работали с Брежневым. Но старшим в команде помощников был Цуканов. Он считался как бы заведующим личным секретариатом Брежнева. Плюс в секретариате Брежнева в декабре 1964 года появился референт Евгений Самотейкин (до этого занимавшийся норвежским направлением в МИДе). Добавлю: все функционеры были зачислены в штат Общего отдела ЦК.

Что из себя представляли эти люди? Начну с Цуканова. Его в своё время очень ярко охарактеризовал Александр Бовин. Он писал:

«Цуканов – металлург. Последняя его должность “в миру” – главный инженер металлургического завода имени Ф.Э. Дзержинского в Днепродзержинске. В 1958 году Брежнев уговорил его расстаться с металлургией и получить портфель помощника секретаря ЦК КПСС. Я познакомился с Цукановым (подпольные клички Хоттабыч и ЦуКа) после октябрьского (1964) пленума. Он произвёл на меня впечатление солидного, основательного, выдержанного человека. Таким он и был. Постепенно у нас сложились довольно тесные и доверительные отношения. Цуканов как бы возглавлял неформальную группу, в которую входили Арбатов, Иноземцев, а затем – Ю.А. Белик (первый заместитель заведующего Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС), Н.Е. Кручина (первый заместитель заведующего Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС), С.А. Ситарян (заместитель министра финансов СССР), Б.М. Сухаревский (первый заместитель председателя Комитета по труду и заработной плате). ‹…› Цуканову не раз приходилось говорить Брежневу неприятные вещи, что, по нашим аппаратным нравам, требовало немалого мужества.

Где-то в середине 70-х между Брежневым и Цукановым пробежала чёрная кошка. Откуда она взялась и куда бежала, я не знал и не старался узнать. Брежнев как бы отодвинул Цуканова и приблизил Черненко. Цуканов, естественно, переживал.

В Австралии при неясных обстоятельствах погиб сын Георгия Эммануиловича. Эта травма лечению не поддавалась.

Всё это не могло не отражаться на состоянии Цуканова. Он становился более раздражительным, нервным, напряжённым. И более склонным к оградительным компромиссам с начальством» (А. Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 287–288).

Кое-что к этой характеристике добавил Георгий Арбатов. По его словам, поначалу у Цуканова отсутствовали чёткие позиции по многим идеологическим вопросам. «Но он, – рассказывал Арбатов, – быстро нашёл верную ориентацию. Не в последнюю очередь потому, что хорошо знал людей из самого близкого окружения Брежнева и относился почти ко всем к ним с глубокой симпатией. Это заставляло его искать помощи, привлекать к выполнению заданий людей, настроенных прогрессивно (нередко спрашивал ответа и у Андропова, которому он очень доверял)» (Г. Арбатов. Человек системы. М., 2015. С. 180).

Совсем другим по складу был Александров-Агентов. Он прошёл большую даже не мидовскую, а ещё нкидовскую школу, получив первые уроки дипломатии в войну у Коллонтай. Многие считали, что в интеллектуальном плане он был выше многих партаппаратчиков и мидовцев. «Эрудиция и высокая культуры этого человека, – писал не раз сталкивавшийся с ним в середине 1970-х годов в ЦК будущий главный редактор газеты “Советская Россия” Михали Ненашев, – всегда сочетались с удивительной простотой и доброжелательностью» (М. Ненашев. Заложник времени. М., 2019. С. 80).

В узких кругах знали, что Александров-Агентов, в отличие от других помощников, довольно-таки часто вступал с Брежневым в споры и до последнего отстаивал собственное мнение. «А ещё были, – писал Бовин, – нервный, вибрирующий характер, суетливость, способность взрываться по пустякам, обидчивость. Возможно, некоторая закомплексованность вызывались чрезвычайной субтильностью фигуры. Не случайно его звали “воробей”. Или – “тире”, просто “тире”» (А. Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С 149).

А Голиков? Тот же Ненашев рассказывал: «За время пребывания в аппарате ЦК КПСС мне так и не стало известно, чем был занят и занят ли вообще каким-либо полезным делом официальный помощник Генерального секретаря ЦК – В.А. Голиков. Кроме его охотничьих и застольных пристрастий, о нём мало что было известно». Но один из сотрудников агитпропа, Борис Яковлев, считал, что Голиков имел больше достоинств, нежели недостатков. «Он ещё со времён Молдавии, – писал партаппаратчик, – был помощником <Брежнева> и, хотя окончил Ростовский пединститут, в сельскохозяйственной проблематике ориентировался великолепно. К тому же потоки информации, связанной с положением дел в этой сфере экономики, шли из многих сторон, и они не вселяли оптимизма. В.А.<Голиков> имел, конечно, один крупный недостаток: он был чрезвычайно груб, и мне не один раз приходилось попадать под его горячую руку, поскольку я был, пожалуй, единственным человеком, который осмеливался не только возражать ему, но и вступать в острую полемику, разумеется, по существу дела» (Б. Яковлев. Записки счастливого неудачника. М., 2011. С. 176).

Несколько слов о секретарях Брежнева. Став лидером партии, новый вождь тут же назначил своими секретарями фронтовика Алексея Филиппова и бывшего шофёра Управделами ЦК Николая Морозова, которые работали с ним и ранее (Филиппов вообще входил в его секретариат ещё с 1956 года). Из аппарата Президиума Верховного Совета СССР к нему перешли также специалист по японскому языку Николай Бандура и бывший кладовщик Александр Бычков. Правда, Филиппов вскоре получил повышение и на какое-то время стал даже заместителем заведующего Общим отделом ЦК. А Бандура впоследствии перешёл на дипломатическую работу и был назначен генеральным консулом СССР в японском городе Саппоро.

В 1965 году короткое время секретарём лидера партии был ещё и Юрий Плеханов, который в конце горбачёвской эпохи стал руководителем 9-го Управления КГБ и отвечал за безопасность советского руководства.

Позже одним из секретарей Брежнева стал Николай Дебилов. Он уже в нулевые годы рассказывал, как оказался у Брежнева. После службы в Кремлёвском полку ему предложили работу в стройремонтконторе, которая обслуживала партаппарат. Потом Дебилова взяли дежурным в Управделами ЦК – отвечать на звонки и подносить бумаги. «Через некоторое время, – вспоминал он, – меня пригласил Константин Устинович Черненко, которого назначили заведующим Общим отделом – своего рода канцелярии ЦК, и сказал, что хочет взять меня референтом к себе в отдел. Предупредил, что работа серьёзная. Нужно отвечать на вопросы членов Политбюро о решениях, которые принимались на заседаниях Секретариата ЦК и Политбюро. Я отказывался… тут дежурства через день до утра. Но Черненко сказал: “Завтра начинай работать”. Вник, освоился, наверное, месяцев восемь прошло, он снова вызывает: “Завтра выходишь работать секретарём товарища Брежнева”» («Коммерсантъ. Власть». 2006. 18 декабря).

Что ещё? Личной охраной Брежнева в ту пору занимались прежде всего Сергей Ересковский и Александр Рябенко, в подчинении которых поначалу находилось целое отделение из первого отдела 9-го Управления КГБ.

15

За две недели до открытия XXIII съезда, 17 марта, Брежнев пригласил всех секретарей ЦК, а заодно и фактического руководителя Бюро ЦК по РСФСР, чтобы ещё раз пройтись по основным вопросам. Он сообщил, что Отчётный доклад ЦК съезду практически был уже готов. Получилась 121 страница. На его зачтение следовало запланировать четыре часа. Оставалось уточнить некоторые детали.

Правда, тут вмешался Кириленко. Он считал, что надо было бы поосторожней отнестись к оценкам положения дел – чтобы не вызывать, с одной стороны, ненужного скептицизма, а с другой – не давать повод иностранным делегациям нас поучать, как выправлять ситуацию. «Мы, – заявил он, – делаем всё для того, чтобы нас правильно поняли друзья и враги. Что можно сказать по сельскому хозяйству? Что плохо – сказано на мартовском пленуме. Мало делаем тракторов – это известно всем. Можно разработать теоретический вопрос. Но надо ли претендовать на поучение, на разработку теоретических проблем?» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 1, л. 27).

Но Брежнев уже успел в проекте доклада выверить все оценки. И мнение Кириленко в этом вопросе его не очень-то интересовало. Советского лидера беспокоило другое. Он заранее хотел выяснить, рвался ли кто из руководства партии выступить на съезде, ведь раньше почти все секретари ЦК в обязательном порядке делали 10—15-минутные выступления. И в этом плане его особенно тревожил Шелепин. Никто не мог гарантировать, что Шелепин в своей речи не повернул бы дело так, чтобы опорочить действующего руководителя партии и потребовать смены лидера.

Настроение Брежнева сразу уловил Кириленко. Его мнение было таким: из всех секретарей ЦК слово на съезде следовало дать только первому лицу. «Это – показатель того, что у нас единое мнение, мы доверяем Первому секретарю, не претендуем на изложение и углубление каких-то тем». Ему тут же поддакнули Демичев, Устинов, Андропов и Капитонов. Шелепин, не ожидавший подобной реакции, вынужден был отыграть назад… Он даже бросил такую реплику: «Надо договориться, если выступать, то всем <членам Президиума ЦК>, а если нет – то никому».

Самого Брежнева очень волновало, кого партаппарат собирался пригласить на съезд в качестве гостей. Капитонов зачитал ему весь список. Пономарёв напомнил, что включённый в этот список бывший многолетний управделами ЦК Крупин был болен. И посмотрите, как отреагировал Брежнев. «Его [Крупина. – В.О.] не трогать. Я бы исключил Шаталина [бывший секретарь ЦК, много лет занимавшийся расстановкой партийных кадров], Канунникова, Абабкова, Хворостухина, Ганенко, Яковлева, Закурдаева». Последние в разные годы руководили Псковским, Магаданским, Тульским, Астраханским, Ульяновским, Мордовским обкомами партии. Видимо, когда-то каждый из них чем-то Брежневу насолил.

Естественно, Брежнева интересовал и сценарий съезда. А здесь больше всего вопросов появилось всё у того же Шелепина. Но как он высказывал свои идеи? Чуть ли не в повелительной форме. Будто его слово было последним и решающим. Шелепин на совещании стал указывать, как следовало готовить для съезда обзор поступивших в ЦК писем – а их пришло более двенадцати тысяч. «Сделать это так, – заявил он. – Сначала – вопросы партийного руководства, затем – хозяйственного и культурного строительства, вопросы быта». Потом Шелепин прервал размышления Брежнева, делать ли тому заключительное слово после обсуждения доклада. Он бросил реплику: «Коротко, две – две с половиной страницы». Затем Шелепин так же уверенно прервал дискуссию на тему, скольким людям следовало бы выступить в прениях по докладам Брежнева и Косыгина. Капитонов сообщил: «Имеется в виду, что 50 человек выступят по Отчётному докладу и 32 человека – по Директивам». Шелепин безапелляционно заявил: «По Директивам вполне достаточно 20 человек». Он же попытался вмешаться в готовившийся список выступающих на съезде. «Я думаю, – бросил он, – что необязательно Шолохову выступать». То есть Шелепин в ходе совещания всем посылал чёткий сигнал, что он не рядовой, а второй секретарь ЦК, готовый в любой момент подвинуть Первого. И ведь Брежнев его ни разу не одёрнул. Он не хотел в преддверии съезда идти на открытое столкновение.

Перед Брежневым стояли другие проблемы, решение которых требовало полного единства в Кремле. Первая: переименование высшего органа партии. Незадолго до своей смерти Сталин стал именовать этот орган Президиумом ЦК. Брежнев склонялся к тому, чтобы вернуть старое название: Политбюро. И вторая проблема: как впредь именовать должность партийного лидера? Брежнев хотел вернуть титул генерального секретаря. Он вообще хотел превратить XXIII партсъезд в съезд своего триумфа, что в итоге ему и удалось.