В исторической науке сложилось мнение, будто Леонид Брежнев с конца 1970-х годов из-за своего тяжёлого состояния уже почти ни во что не вникал и не занимался решением сложнейших проблем ни в экономике, ни во внешней политике. И якобы даже кадры на ключевые посты расставлял не он, а соперничавшие друг с другом группировки Михаила Суслова, Юрия Андропова и Константина Черненко. Но это не совсем так.

Действительно, со здоровьем у Брежнева дела обстояли неважно. Ему всё чаще становилось плохо. Врачи регулярно требовали, чтобы он соблюдал полный покой и даже к рабочим бумагам не прикасался. И генсек периодически вынужден был от текущих дел отстраняться. Но это вовсе не означало, что он ко всему терял интерес. Один вопрос Брежнев, как бы он себя ни чувствовал, уж точно никогда не упускал – это вопрос личной власти. И покушаться на свои полномочия он при любой погоде никому не позволял.

Все эти разговоры, будто с середины 1970-х годов им постоянно поднимался вопрос об отставке, но соратники по Политбюро выступали против, служили всего лишь ширмой, способом проверить коллег на благонадёжность и своевременно выявить нелояльных ему функционеров.

Другой вопрос: борьба Брежнева за сохранение власти происходила на фоне резкого ухудшения дел в экономике.

Судите сами. 1979 год начался с катастроф. «В Москве, – записал в дневнике 5 января Анатолий Черняев, – целые районы оказались без электричества и в холоде. ‹…› Во многих домах температура не поднималась выше 12 градусов. Два дня в булочных не было хлеба. Не было молока». Хуже уже быть не могло.

Требовалось немедленно менять если не всю систему, то хотя бы укрепить несущие опоры. Всё говорило о том, что следовало срочно реформировать экономику. А что это означало? Нужна была новая команда эффективных управленцев, которая мобилизовала бы учёных и практиков на разработку срочных мер по выводу страны из кризиса. А кто такую команду мог бы сформировать? Тут ещё приближался XXVI съезд партии.

Брежнев, собравшись с силами, надумал проанализировать состояние дел во всей партии и в её руководящих органах. Секретарь ЦК Иван Капитонов в начале лета 1979 года ему подготовил справочные материалы.

Выяснилось, что по состоянию на 1 июня 1979 года численность членов партии (вместе с кандидатами) составляла 16 938 468 человек. Только в одной Москве партийцев было 1 015 208 человек. По-прежнему в партии преобладали рабочие (42,7 процента от общего числа). Правда, в высших парторганах, а именно в ЦК и Центральной ревизионной комиссии, рабочих из 511 человек было всего 28. Кстати, 26,5 процента членов партии имели высшее образование, а почти 25 тысяч человек являлись докторами наук. Но все ли коммунисты отвечали высоким критериям? Нет. Неслучайно только в 1978 году из партии были исключены 56 983 человека, а 203 900 получили партийные взыскания (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, лл. 152–195).

Отдельно Капитонов остановился на номенклатуре и партаппарате. По состоянию на 1 сентября 1978 года в аппарате ЦК имелось 23 отдела, в которых работали 1827 человек. Номенклатура ЦК составляла 21 242 должности. Из них прерогативой Политбюро являлись 1242 должности и Секретариата ЦК – 7982. Но смотрите: партийные кадры в номенклатуре ЦК составляли только 12,1 процента. Большая часть номенклатуры ЦК состояла из должностей министерств и ведомств (26,7 процента), заграничных представительств (16,9 процента) и военных (14,4 процента) (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, лл. 201–205).

Судя по всему, Брежнев склонялся к тому, что реформы следовало начинать сверху, и прежде всего – с подбора новых руководящих кадров, которые и стали бы осуществлять реорганизацию всей партийной жизни.

Понятно, что он не опускался до личного подбора кандидатов на все 21 242 должности, которые входили в номенклатуру ЦК. Его волновали прежде всего руководящие кадры в сфере экономики. Он понимал, что Косыгин в силу обострения своих болезней уже не тянул. Надо было срочно определяться, кто бы мог заменить председателя правительства. А ещё оставались вопросы и по Госплану, и по ключевым министерствам из экономического блока.

Одновременно на нашу непростую ситуацию накладывались мировые проблемы. На нас продолжали очень сильно давить американцы. Потом обострилась обстановка в Афганистане. А затем всё забурлило и в Польше.

И что было делать? Брежнев ведь не мог на всё разорваться. К тому же, ещё раз повторю, состояние его здоровья продолжало оставаться очень сложным. И это видел весь мир.

Готовя встречу президента США Картера с советским лидером, госсекретарь США Сайрус Вэнс 8 июля 1979 года направил своему боссу справку о том, насколько советский генсек был способен участвовать в переговорах и как его болезни следовало использовать в этих переговорах с выгодой для американской стороны. Он писал:

«Исполнение Брежневым своей роли в Вене будет зависеть от того, будет ли он на уровне для этого случая или нет. В своём лучшем виде он будет живым, чётко формулирующим свои мысли, демонстрирующим ум и хитрость, которые вознесли его наверх в жёсткой и жестокой политической системе. Он может продемонстрировать личное обаяние, а иногда и приземлённое чувство юмора.

Самая последняя информация о состоянии Брежнева указывает на то, что он сейчас в одном из своих лучших периодов, отрабатывал полный рабочий день и продемонстрировал немалую живость в дискуссиях в мае с Тито. Во время своего визита в Венгрию в начале этого месяца Брежнев, казалось, хорошо справлялся с публичными частями своей программы. Тем не менее его речь по венгерскому телевидению была записана заранее, перед тем как он покинул Москву.

Во всяком случае физическое состояние Брежнева резко ограничит то, что он в состоянии делать. Два часа – это примерно максимум, который он может проводит на переговорах, и ему потребуется долгий отдых между утренним и послеобеденным заседаниями. А на ужинах в конце дня на нём, очевидно, будет сказываться всё напряжение дневной активности.

Вследствие его непредсказуемого состояния и сокращающейся способности вникать в детали Брежнев тщательно программируется своими помощниками. На майской встрече с Жискаром реальный диалог во время пленарных сессий оказался очень трудным. Но это может измениться в Вене. Он, несомненно, начнёт чтение бумаги, приготовленной его помощниками, и это, включая время, необходимое для перевода, займёт много времени на всех четырёх запланированных встречах 16 и 17 июня» (цитирую по книге: К.Брутенц. 30 лет на Старой площади. М., 1996. С. 493).

Тем не менее Брежнев, когда встречался с Картером в Вене, кое в чём всё-таки добился для нас уступок.

Хуже оказалась ситуация с Афганистаном. В конце 1979 года под сильнейшим давлением Андропова, Громыко и Устинова Брежнев санкционировал ввод наших войск «за речку». Сейчас не буду спорить, насколько оправданным было это решение. Отмечу только, что ввод осуществлялся непродуманно. Кремль так и не прислушался к мнению начальника Генштаба Огаркова. Тот, с одной стороны, до последнего возражал против ввода наших войск в Афганистан, но когда Политбюро дало отмашку, то предложил не ограничиваться только направлением «за речку» 40-й армии. Огарков считал, что следовало силами трёх армий перекрыть границы Афганистана со всеми соседями, в том числе с Ираном и Пакистаном. Возможно, это помогло бы решению многих проблем. Но министр обороны Устинов мнение Огаркова проигнорировал, а Брежнев брать на себя роль арбитра в споре двух военачальников отказался.

Меж тем навязанная нам Америкой гонка вооружений и ввод войск в Афганистан только усугубили проблемы советской экономики. Летом 1980 года Брежнев поручил давно работавшим с ним академикам Георгию Арбатову и Николаю Иноземцеву и давно переквалифицировавшемуся из юристов в экономисты Александру Бовину под руководством Георгия Цуканова написать экономическую часть доклада для выступления на осеннем пленуме ЦК. Наблюдая, как страна катилась в пропасть, писарчуки не стали ничего лакировать и нарисовали страшные картины. Их расчёт был на то, что генсек, прочитав такое, наконец дал бы согласие на кардинальные реформы. Кстати, Иноземцев даже набросал каркас этих реформ.

В это время пришли трагические вести из Минска. Там 4 октября в автокатастрофе погиб руководитель Белоруссии Пётр Машеров. По стране поползли тревожные слухи. Люди гадали: произошёл несчастный случай, или всё было подстроено? Позже возникли конспирологические версии. Якобы Брежнев собирался перевести Машерова в Москву, повысить его статус по партийной линии до члена Политбюро и назначить вместо Косыгина председателем Советского правительства, и именно поэтому, дескать, Машерова убили. Но эта версия не имела под собой никаких оснований. Машерову давно уже никакое московское повышение не светило. Во-первых, он много лет был связан с Мазуровым, которого Брежнев в 1978 году безжалостно выпроводил на пенсию. Во-вторых, Машеров с какого-то времени, утратив всякую осторожность, многое стал себе позволять, чем периодически вызывал у генсека гнев.

Кстати, Брежнев даже отказался поехать в Минск на похороны Машерова. Он сослался на необходимость сосредоточиться на подготовке к октябрьскому пленуму ЦК.

10 октября 1980 года Арбатов, Бовин и Иноземцев с подготовленным текстом доклада для запланированного пленума отправились к Брежневу. Но их ждал холодный душ. Генсек не только не внял доводам Иноземцева, а обвинил его и Арбатова в очернительстве.

«И впервые за 13–15 лет “совместной работы”, – записал в дневнике Анатолий Черняев, – текст был категорически отвергнут. Причём четыре раза Л.И.<Брежнев> заявлял, что он вызывает у него раздражение, и два раза обозвал его очернителем. Тем не менее, обычная тактика нашего Генсека: заручиться “коллегиальной” поддержкой – он послал его некоторым членам ПБ и некоторым секретарям ЦК, обзвонив их предварительно. (Можно себе представить было заранее, какая будет у них реакция, – всем он говорил о своём раздражении.) Однако некоторым он не сумел почему-то дозвониться: Громыко, Устинову, Капитонову. Эти прислали прямо-таки восторженные отзывы, взахлёб, что называется. Например, Громыко: “Это действительно партийный, ленинский подход. Как ты хорошо и сильно ставишь главные вопросы. В самом деле, до каких пор можно терпеть такое положение. Посмотри в Америке: там одна Калифорния кормит овощами и фруктами всю страну, а у нас… Почему, например, Молдавия и Грузия не могут выполнять эту роль”. И т. п. Капитонов распространялся насчёт глубины марксистско-ленинского анализа, заслуженной остроты и т. д. Устинов полностью одобрил “подход”, хотя и в спокойных тонах. Это – те, кто “не знал, что текст вызвал раздражение”. А те, кто знал – Суслов, Андропов, Тихонов, раздолбали его беспощадно. Суслов аккуратно вычеркнул все голо критические, т. е. не сбалансированные достижениями места, а в перечне слов “бюрократизм, хамство, чванство” смахнул “хамство”. Андропов помимо вычёркивания начинил текст комсомольскими восторгами по поводу грандиозных достижений. Тихонов искромсал весь текст и вырубил всё, что относилось к управлению, планированию, организации производства».

Иноземцев с Арбатовым ещё не знали, что Брежнев наконец определился с главой правительства. Он дал команду Константину Черненко связаться с Алексеем Косыгиным и побудить того написать прошение об отставке. Заменить Косыгина должен был Николай Тихонов.

Кстати, ничего этого на тот момент не знал и Черняев. Видимо, поэтому два академика вместе с Бовиным и Черняевым недоумевали: чего это Тихонов в последние недели так сильно разошёлся? Черняев в своём дневнике в те дни не нашёл для него ни одного доброго слова. Он писал, что это «просто сволочь, интриган, старческая труха». Но именно Тихонов вскоре стал новым председателем Совета Министров.

Это был не худший выбор Брежнева. В отличие от Арбатова, Тихонов знал реальную экономику и имел представление, как вывести её из кризиса. И он не собирался до гроба ходить в предсовминах. Он хотел наметить программу радикальных реформ и за два-три года подготовить себе достойную смену (и в этом плане стал присматриваться к Долгих).

Добавлю: Тихонов возглавил разработку директив на следующую пятилетку. Утверждать эти директивы должен был XXVI съезд.

Накануне съезда Брежнев собирался слегка обновить кадры в регионах и в центральном партаппарате. 16 декабря 1980 года главный партийный кадровик Иван Капитонов направил ему справки-объективки на Семёна Гроссу, которого Отдел оргпартработы ЦК КПСС рекомендовал для избрания первым секретарём ЦК Компартии Молдавии, и на Анатолия Баландина, планировавшегося на должность первого секретаря Оренбургского обкома. Брежнев на записке Капитонова оставил резолюцию: «Боголюбову К.М. Вызвать на Политбюро» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, л. 218). Напомню: Боголюбов тогда был первым замзавом Общего отдела ЦК, и именно через него вносились почти все документы на рассмотрение Политбюро.

Второй пример. 15 января 1981 года заведующий недавно созданным Отделом сельскохозяйственного машиностроения ЦК Иван Сахнюк (он до перевода в Москву работал в Харькове) на трёх страницах доложил Брежневу, как прошло формирование нового подразделения ЦК и на чём это подразделение сосредоточилось. «…Совместно с новым руководством Министерства тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, – сообщил партчиновник, – выбраны более целесообразные направления работ по созданию конструкции 150-сильного пропашного трактора, совершенствованию наиболее массового зерноуборочного комбайна “Нива”, разработке нового комбайна для уборки высокоурожайных хлебов…» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, л. 220). На первом листе этой трёхстраничной записки Сахнюка осталась личная роспись Брежнева, означавшая, что генсек ознакомился с данным документом.

Многие думали, что более серьёзные кадровые перемены будут осуществлены на XXVI съезде КПСС. Но Брежнев спасовал. Он оставил Политбюро практически в прежнем составе, лишь переместив на первые позиции Константина Черненко.

Неужели генсек не понимал, что время старцев безжалостно уходило? Почему он не продвинул хотя бы Долгих, который более других в Кремле разбирался в экономике? Ответ у меня один: Брежнев, боясь больших потрясений, хотел обновление Политбюро произвести плавно. Но до съезда это сделать у него не получилось.

А вот в самом Политбюро единства уже давно не наблюдалось. Там образовались несколько группировок. И наибольшую опасность для Брежнева представлял новый сложившийся триумвират: Андропов – Громыко – Устинов. Брежнев сам в этом был виноват: в своё время он создание этого союза проглядел. Ломать же этот треугольник в канун съезда оказалось опасно. Триумвират мог заартачиться и его самого раньше времени выпроводить на пенсию. Срочно вводить в Политбюро новых людей тоже оказалось проблематично. Триумвират мог бы заблокировать внесённые генсеком кандидатуры. Поэтому Брежнев в той ситуации добился только одного: укрепления в противовес триумвирату позиций другого действующего члена Политбюро – Черненко.

К слову: сам съезд прошёл, надо признать, неважно. «Наблюдая за президиумом съезда, – рассказывал впоследствии входивший в состав ЦК Виталий Воротников, – нельзя было не заметить, как постарели и физически сдали некоторые руководители. Л.И. Брежнев с большим трудом, еле-еле “дотянул” доклад. А.Я. Пельше, М.А. Суслов, А.П. Кириленко, Н.А. Тихонов выглядели болезненно».

Однако, несмотря на плохую физическую форму, Брежнев кое-чего на съезде всё-таки добился. Повторю: он существенно усилил Константина Черненко. И, кроме того, ему удалось провести на съезде в состав ЦК большую группу новых первых секретарей обкомов. Сделано это было неслучайно. Эти региональные секретари в последующем должны были ему помочь существенно обновить Политбюро.

Ключевую же роль в задумывавшихся реформах должен был сыграть прежде всего Константин Черненко. Он и раньше формировал повестки почти всех заседаний Политбюро. Приведу такой пример. 28 августа 1979 года Черненко написал генсеку:

«Уважаемый Леонид Ильич!

Направляю Вам проект повестки заседания Политбюро ЦК.

Если у Вас не будет возражений, то заседание можно было бы провести в четверг, 30 августа, в 11 часов.

Материалы у членов Политбюро имеются. Думаю, что заседание займёт немного времени. Между тем вопросы очень важные.

С приветом К.Черненко» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 319, л. 25).

Брежнев оставил на этой записке помету:

«Согласен. 28.VIII.79 г.».

Теперь посмотрим, какие Брежнев внёс в предложенную повестку изменения. В составленном Черненко проекте первым вопросом стояли проблемы СЭВ. На Политбюро планировалось рассмотреть примерную структуру и порядок завершения работ по составлению долговременных программ специализации и кооперирования производства между СССР и ВНР, ГДР, ПНР, ССР и ЧССР. Но Брежнев этот вопрос передвинул на второе место. Он считал, что сначала надо обсудить, ехать ли ему с визитом в Берлин к Хонеккеру, и если да, то о чём договариваться с восточными немцами. Из предлагавшихся кадровых назначений Брежнев выделил вопрос о Владимире Никонове, который руководил Марийским обкомом. Новый секретарь ЦК по сельскому хозяйству Михаил Горбачёв полагал, что Никонов мог бы укрепить объединение «Союзсельхозхимия» и вывести на новый уровень химизацию сельского хозяйства. И уже в самый последний момент председатель КГБ СССР Юрий Андропов внёс записку о строительстве государственной дачи на Валдае. Забегая вперёд, скажу, что Брежнев воспользоваться этой дачей не успел.

После XXVI съезда именно Черненко всё чаще стал председательствовать на заседаниях Секретариата ЦК (хотя с конца 1960-х годов это было прерогативой Суслова, и лишь на время своих отпусков Суслов эту роль уступал Кириленко). Люди с удивлением узнавали, что первое заседание после съезда Секретариата провёл не Суслов и даже не Кириленко. С Сусловым всё тут же разъяснилось: человек ушёл в отпуск. Но Кириленко-то был на месте. И вдруг, когда уже надо было открывать заседание, рассказали осведомлённые люди Черняеву, «из задней комнаты первым вышел Черненко и сел на председательское место, Кириленко вышел вслед и сел на своё обычное место «одесную».

Черняев 17 марта сам убедился, что люди не врали.

«Во вторник, – записал он через четыре дня в дневнике, – был на Секретариате ЦК. Действительно, его ведёт Черненко. А Кириленко вякает, активничает, то и дело встревает в обсуждение, но его слушают вежливо и иронично. Произвело на меня впечатление обсуждение перспектив (и итогов) развития газовой индустрии. Грандиозные-таки дела у нас делаются (хотя с колоссальными отходами, издержками, бардаком, бесхозяйственностью, разбазариванием ресурсов, нервов, энергетики, человеческих судеб). Тем не менее: за 10-ю пятилетку построено 29 000 км газопровода, в 11-ю будет построено 50 000! Представить себе трудно, а если ещё добавить всё сопутствующее этим “ниткам” почти в 1,5 м диаметром! В 1960 г. добывалось всего 46 млрд кубов газа, а теперь планируется только добавка за пять лет – 205 млрд!

Секретари пытались критиковать и даже долбать недостатки, упущения и прочее. Но министры, и особенно Щербина, ощетинились. И развернули действительно ошеломляющую картину того, что сделано и делается. Причём выказали (как и другие их коллеги, помнится, по другим поводам на прежних секретариатах) весьма незаурядную компетентность и поразительное владение материалом (цифрами, данными, проблемами) без всяких бумажек, справок и памяток.

При обсуждении на уровне министров были Горбачёв и Долгих (действительно умные и политически страстные, образованные люди). Кириленко же, да и наш Б.Н. выглядели смешновато, как люди эпохи “давай-давай!”. Ближе к первым двум – Соломенцев, а Зимянин помалкивал, и правильно. В таких делах надо прежде всего знать “материю”.

Но Черненко стал вести ещё и заседания Политбюро. Как потом выяснилось, Брежнев поручил ему разработать предложения по совершенствованию государственного и партийного аппарата.

Черненко оказался ещё тем игроком. Он был убеждён, что в первую очередь следовало не партаппарат менять, а внедрять новые механизмы управления партией и страной и усиливать контроль за исполнением принятых решений.

Черненко сразу отверг идеи частичной реорганизации аппарата ЦК. Для начала он предложил перестроить работу правительства. По его мнению, власть так и не смогла наладить действенный контроль за исполнением принятых постановлений.

Как можно было исправить положение? Черненко предложил вернуться к опыту 1952 года, когда ЦК сразу после XIX партсъезда создал несколько комиссий по ключевым направлениям. По его мнению, образование в новых условиях внешнеполитической, идеологической, промышленной и сельскохозяйственной комиссий и комиссии по вопросам обороны позволило бы встряхнуть все ведомства. Но сразу возник вопрос: решения этих комиссий будут носить совещательный или обязательный характер? Черненко считал, что комиссии должны были предварительно – до внесения в Политбюро – рассматривать все планы, вырабатывать рекомендации и затем организовывать исполнение принятых постановлений. «Если будет хорошо определён состав этих комиссий, – писал Черненко, – будут поставлены надёжные люди у руководства, то мне кажется, что это в значительной степени облегчило бы работу и Политбюро, и ЦК КПСС в целом» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, л. 227). Но как на эти предложения отреагировал Брежнев, пока выяснить не удалось.

В начале 1981 года Тихонов внёс в Политбюро план на следующий год, который сильно отличался от того, что правительство разрабатывало раньше. В нём, как заметил Брежнев, чётче просматривался курс на концентрацию капитальных вложений. Кроме того, правительство наконец отказалось разбазаривать все полученные от повышения цен на разные товары средства. Оно решило дополнительные доходы направлять только на прорывные проекты, способные вытащить вперёд всю советскую экономику.

Но даже в улучшенном виде новый, разработанный командой Тихонова, план уже не отвечал всем требованиям времени. Поэтому Брежнев вынес его на обсуждение Политбюро. Помощники подготовили ему текст речи.

Что Брежневу вписали? Во-первых, было отмечено: «По большинству показателей план выходит на нижний уровень вилок, предусмотренных основными направлениями, а кое в чём и отступает от этого уровня. Медленно осуществляются структурные сдвиги в экономике. Сохраняется острота в снабжении населения продовольствием. Не преодолевается отставание группы “Б”» (РГАНИ, ф. 81, оп. 1, д. 223, л. 29).

Что конкретно предлагалось составителями речи Брежнева? Во-первых, заняться техническим перевооружением сельского хозяйства. «В плане, – отмечалось в проекте речи, – не предусмотрен выпуск мощного пропашного трактора и нового зерноуборочного комбайна. Не находит решения и такой застаревший вопрос, как выпуск набора машин для полной загрузки мощных тракторов».

Специалистами для Брежнева была составлена справка, в которой сообщалось, что в предстоящие годы грядёт дефицит топлива (только в 1982 году ожидался дефицит в 32 миллиона тонн условного топлива). Как можно было решить эту проблему? Некоторые министры советовали генсеку пойти на крайние меры и в пиковые дни лишать учреждения, да и население, электроэнергии. Однако составители речи Брежнева считали: «Ориентировка на массовое отключение потребителей недопустима» (РГАНИ, ф. 81, оп. 1, д. 228, л. 34).

Выход предлагался такой: не только наращивать объёмы добычи нефти, но и более рачительно использовать имевшиеся энергомощности, а главное – ускорить строительство атомных и гидроэлектростанций («Мы, – подчёркивалось в проекте речи, – не можем пойти на консервацию уже строящихся станций, не можем остаться без заделов на двенадцатую пятилетку».)

Однако Брежнев решил с подготовленным ему проектом речи ознакомить всё высшее руководство. Он хотел заручиться поддержкой каждого члена Политбюро. И более всего его интересовали позиции трёх человек: Суслова, Андропова и Черненко. В архиве сохранилась записка Черненко, направленная 3 октября 1981 года Суслову. «Уважаемый Михаил Андреевич! – писал Черненко. – Направляю Вам проект выступления Леонида Ильича на Политбюро ЦК КПСС в связи с обсуждением народнохозяйственных планов. Леонид Ильич просил Вас в доверительном порядке ознакомиться и, если будут, высказать свои замечания» (РГАНИ, ф. 81, оп. 1, д. 223, л. 27).

Судя по всему, Брежнев всё-так сумел сильно расшевелить и партаппарат, и правительство. Но жизнь продолжила преподносить сюрпризы. Очередная зима вновь оказалась суровой. В регионах начались массовые перебои с электроснабжением.

Чтобы как-то выправить ситуацию, Брежнев 22 января 1982 года отправил в Барнаул, Красноярск, Улан-Удэ, Иркутск, Кемерово, Новосибирск, Омск и Томск грозные обращения. «Прошу Вас, – писал он местным начальникам, – внимательно разобраться в потреблении электроэнергии, принять меры к тому, чтобы укладываться в установленные оперативные лимиты потребления электроэнергии. Дальнейшее срабатывание уровня водохранилищ недопустимо. Об исполнении доложите» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 316, л. 47).

В другой раз Брежнев разослал в обкомы телеграммы с требованиями обеспечить выполнение поставок мясных и молочных продуктов в общесоюзный фонд.

Но разве рассылка обращений в регионы – это уровень первого в стране человека?! А для чего у нас существовали министры? Или дисциплина в стране настолько упала, что руководители всех уровней признавали только окрики Брежнева и никого больше?

Генсеку, безусловно, следовало заниматься стратегией, а не тактикой и уж, конечно, не решением каких-то частных вопросов. Понимал ли это Брежнев? Думается, что да.

С конца 1981 года Брежнев стал всё чаще задумываться о выработке нового политического и экономического курса страны. Он не раз на эти темы заводил разговоры с Сусловым, Андроповым и Черненко. Неслучайно каждому из них он тогда поручил разработать краткосрочную и перспективную программы действий.

Естественно, никто из этих трёх влиятельных членов Политбюро сам ничего писать не стал. Но каждый, видимо, на конфиденциальной основе привлёк своих доверенных людей. Есть косвенные данные, что Суслов попытался опереться на круги, близкие к Институту системного анализа, который опекал зять Косыгина – Джермен Гвишиани. Черненко задействовал Ричарда Косолапова из журнала «Коммунист» и Вадима Печенева из Отдела пропаганды ЦК. А Андропов, возможно, понадеялся на Институт мировой экономики и международных отношений. Правда, не исключено, что у Брежнева имелись ещё и другие люди, которые негласно разрабатывали планы экономических, а может, и политических реформ. А как далеко собирались зайти в своих предложениях эти люди, до сих пор неизвестно.

Сейчас одно можно утверждать определённо: Брежнев собирался часть планов обсудить в 1982 году сначала на заседаниях Политбюро, а потом и на одном из пленумов ЦК, с тем чтобы в 1983 году началась их реализация. Но в конце января 1982 года неожиданно умер Суслов. Тогда же якобы застрелился и первый заместитель председателя КГБ СССР Семён Цвигун.

Смерть главного идеолога партии до сих пор окутана тайнами. Его зять, известный учёный-системщик Леонид Сумароков, был убеждён, что тестю кто-то помог побыстрей уйти в иной мир: уж слишком многим он мешал. А кому именно? Есть версия, что незадолго до смерти Суслов в очередной раз вступил в тактический союз с Андроповым – чтобы подготовить страну к самым радикальным реформам, и это якобы сильно напугало Черненко, который разрабатывал свой сценарий развития будущего.

Неожиданная смерть Суслова совпала с обострением проблем в семье Брежнева. Генсеку всё больше неприятностей стали доставлять его взрослые дети. Но если сын огорчал отца в основном своими пьянками, то дочь оказалась связанной с криминалитетом. В коридорах власти вовсю обсуждали роман Галины Брежневой с певцом цыганского происхождения Борисом Буряце, который оказался причастен ко многим уголовным делам. А у самого Брежнева будто бы не хватало воли приструнить домочадцев.

После смерти Суслова перед генсеком со всей остротой встал вопрос, кого выдвинуть на позицию второго в партии человека. Он побоялся вводить в Политбюро свежее лицо. Круг претендентов был сужен до двух человек: Андропова и Черненко. Безусловно, по духу Брежневу был ближе Черненко. Но генсек продолжал оставаться гроссмейстером политических игр. И в конце концов он свой выбор остановил на Андропове. А почему? Сказалась страсть генсека к системе сдержек и противовесов. Помните: когда Брежнев только пришёл к власти, он второе и третье места на политическом олимпе поделил между соперничавшими меж собой Подгорным и Косыгиным. А в партаппарате им же был образован другой не ладивший между собой тандем: Суслов – Кириленко. Теперь, видимо, пришёл черёд оформления новой конфигурации из противоположностей: Андропов – Черненко.

Правда, в подвешенном состоянии оставался другой вопрос – обновления Политбюро. Судя по всему, ещё в начале 1982 года (а может, и раньше) Брежнев, видя, как мы сильно увязли в Афганистане, хотел привлечь к урегулированию афганской темы руководителей Индии, Ирана, Пакистана и ряда других стран Центральной Азии и Востока. Но тут старая дипломатия не совсем годилась. Пришло время выдвинуть на первый план политиков, которые хорошо чувствовали Восток и знали мусульманский мир.

Брежнев, похоже, решил сделать ставку на руководителей Азербайджана и Узбекистана Алиева и Рашидова, которые имели на Востоке немало доверительных контактов. Но надо было понять, в каком качестве эти люди могли принести больше пользы: продолжая находиться в своих республиках или на новых постах в Москве? Неслучайно в середине марта 1982 года генсек засобирался в Ташкент, благо был повод – вручение ордена Узбекистану. Брежнев надеялся вдали от московской суеты провести с Рашидовым доверительные беседы и о положении дел в республике, и о расстановке сил в Политбюро, и о том, как вести себя в новых условиях в Афганистане, и имело ли смысл искать понимания и поддержки у различных политических групп Индии, Пакистана и других стран.

Но в Ташкенте Брежнева ждал сильнейший удар. Во время посещения им авиационного завода неожиданно рухнули стропила. Генсека придавило к полу. Угол металлического конуса сильно ободрал ему ухо. Потом выяснилось, что у него оказалась сломана правая ключица.

Позже один из телохранителей Брежнева, Владимир Медведев, рассказывал, что охрана генсека была ни при чём. Из его слов выходило, что винить во всём случившемся следовало самого вождя. Как он объяснял, это ведь Брежнев согласился с отменой визита на авиазавод, а потом передумал и дал всего пятнадцать минут охране для возвращения на объект. Но эти оправдания Медведева были несостоятельны. Для того и существовало 9-е Управление КГБ, в задачу которого входило предусмотрение разных вариантов, а главное – обеспечение безопасности первых лиц в любых ситуациях. А тут охрана Брежнева, включая Медведева, показала свой явный непрофессионализм. И это тоже надо признать.

Повлияла ли как-то ташкентская драма на дальнейшие взаимоотношения Брежнева с Рашидовым? Думается, что в какой-то степени да. Судя по всему, генсек взял тайм-аут. Ему сначала хотелось разобраться: был ли инцидент на ташкентском заводе случайностью, или всё-таки имела место заранее спланированная чья-то диверсия. Поэтому он вопрос о переводе Рашидова из кандидатов в полноценные члены Политбюро заморозил.

В Москве же тем временем обострилась подковёрная борьба между Андроповым и Черненко. В преддверии пленума ЦК, на котором должен был окончательно решиться вопрос о преемнике Суслова, каждый из них стал пытаться побольней укусить другого, надеясь тем самым упрочить собственное положение.

Дальше всех в этой игре зашёл Черненко. Он чужими руками организовал проверку финансово-хозяйственной деятельности Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), в ходе которой обнаружились какие-то нарушения при списании старой мебели. По логике вскрытыми нарушениями должны были заняться сотрудники районного ОБХСС. Но делом неожиданно заинтересовался лично председатель Комитета партконтроля при ЦК Арвид Пельше. Посвящённым в закулисные интриги людям стало ясно, что подкоп вёлся непосредственно под директора института Николая Иноземцева, входившего в близкий круг Брежнева и считавшегося одним из главных спичрайтеров генсека. Одновременно под удар попадал и руководитель личного секретариата Брежнева – Георгий Цуканов, который никогда не скрывал своих доверительных отношений с Иноземцевым. А тут надо учесть, что Цуканова уже давно не мог выносить Черненко.

Возникшая ситуация очень напрягла Андропова. Председатель КГБ СССР догадался, что главной мишенью затеявшего дело ИМЭМО Черненко был даже не тандем Цуканов—Иноземцев, а лично он. Судя по всему, Черненко не терпелось хоть как-то скомпрометировать Андропова в глазах Брежнева и хотя бы частично подорвать позиции Андропова в Политбюро.

Перед Андроповым встал непростой выбор: или отвести от любимца Брежнева – академика Иноземцева – все подозрения в причастности к коррупции, или, наоборот, раскрыть преступную группу в этом институте и тем самым показать всему Политбюро, какой он принципиальный. Он предпочёл дистанцироваться от Иноземцева и санкционировал задержание двух сотрудников института.

И кто чего в итоге добился? Вроде получилась ничья. Черненко ударом по ИМЭМО отчасти скомпрометировал Цуканова и Иноземцева, но так и не ослабил влияние Арбатова и Бовина, которые по-прежнему продолжали готовить речь для Брежнева, а Андропов показал себя неподкупным борцом с коррупцией и ревнителем чистой идеологии.

А что Брежнев? По одной из версий, он вскоре без предупреждения других членов Политбюро совершил внезапную поездку на Украину. «В начале мая 1982 года, – рассказывал в своих мемуарах начальник управления КГБ по Москве Виктор Алидин, – Леонид Ильич <Брежнев> в большой тайне вылетел на несколько часов в Киев. Это мне стало известно от начальника подразделения управления, оперативно обслуживающего Внуковский аэродром. Я, естественно, доложил об этом Андропову» (В. Алидин. Государственная безопасность и время. М., 2001. С. 303). Андропов, видимо, вновь сильно напрягся. Он ещё долго не знал, с какой всё-таки целью генсек летал на Украину.

Тут, правда, непрояснённым остаётся другой момент. По некоторым данным, Брежнев тайно наведывался в Киев также в начале сентября. Впрочем, уместно ли тут слово «также»? Может, Алидин перепутал в своих мемуарах даты поездок генсека в Киев, и она состоялась не в мае, а в сентябре? Или всё-таки имели место две поездки вождя в Киев: в мае и сентябре?

С новой конфигурацией власти некоторая ясность появилась в двадцатых числах мая. Очередной пленум ЦК принял Продовольственную программу. Генсек выглядел на этом мероприятии плохо. «Говорил он, – рассказывал Виталий Воротников, – коротко, минут сорок. Меня, как и других, поразил его болезненный вид. Речь была неразборчивой, он комкал, проглатывал окончания слов» (В. Воротников. А было это так… М., 2020. С. 13).

Но важны были не внешний вид генсека и не то, как он зачитывал свой доклад. Брежнев наконец разрешил интригу с преемником Суслова: он возвратил в ЦК Андропова. Правда, при этом генсек передал ему далеко не все полномочия, которые имел Суслов: агитпроп и ряд других подразделений ЦК перешли в ведение Черненко.

Готовясь к переезду с Лубянки на Старую площадь, Андропов рассчитывал в КГБ вместо себя поставить Чебрикова. Он был уверен, что у генсека это не вызвало бы возражений, ведь Чебриков когда-то работал вместе с Брежневым в Днепропетровске. Но неожиданно для него вождь назначил новым председателем КГБ Виталия Федорчука, который до этого руководил органами госбезопасности на Украине. До Андропова наконец дошло, ради чего Брежнев проявлял в начале мая такой интерес к Киеву: видимо, он хотел провести смотрины будущего шефа Лубянки.

Перевод Федорчука из Киева в Москву косвенно свидетельствовал о том, что вопрос о преемнике Брежнева ещё не был предрешён. Шансы на первую роль продолжали иметь Андропов, Гришин, Громыко, Романов, Устинов, Черненко, Щербицкий (перечислил всех претендентов в алфавитном порядке, хотя понятно, что на тот момент всё-таки выделялись два кандидата: Андропов и Черненко.

Андропов, когда занял на Старой площади кабинет Суслова, стал действовать весьма напористо. Он чуть ли не сразу убрал с Кубани многолетнего приятеля Брежнева – Сергея Медунова, заменив его на вызванного с Кубы Виталия Воротникова. По слухам, он сорвал и намечавшееся возвышение своего давнего недруга Николая Щёлокова, которого вроде хотели назначить зампредом Совмина по силовому блоку. У части партаппарата даже стало складываться мнение, будто уже началась негласная передача дел от Брежнева Андропову. Но это было не так. Генсек пока ещё никому свою власть уступать не планировал.

Из тех, кто тогда не вылезал из Кремля и со Старой площади, лучше других ориентировался в сложившейся ситуации Бовин. С одной стороны, он продолжал готовить для верхов различные записки, призывая власти к немедленному проведению различных реформ, и при этом он надеялся найти полное понимание у Андропова, а с другой – не обольщался. Часто встречавшийся с ним Черняев уже 18 сентября 1982 года записал в дневнике, как Бовин намекал ему, что не стоило преувеличивать возможности Андропова, которому после перехода из КГБ в ЦК даже не позволили самостоятельно сформировать полноценный аппарат. Со ссылкой на Бовина Черняев писал:

«Аппарат <в ЦК>, кроме его [Андропова] двух-трёх помощников, в руках у других.

Возьми, например, идеологический аппарат. Кто там? Поставь рядом: Замятин, Тяжельников, Трапезников, Шауро. Из этих четырёх первый – дурак и шизофреник – выглядит, увы, приличнее всех.

А на “автора записок” (т. е. на самого генсека) не очень-то обопрёшься. Ты же знаешь, как они делаются (я не знал до сих пор). Накануне выезда в Крым Генерального собираются “ребята”: Юра Арбатов, Богомолов, раньше Коля Иноземцев, ваш покорный слуга, другие – не стал называть, и распределяют роли. Ты, мол, пишешь о планировании, ты – о сельском хозяйстве, ты – об Америке, ты – о Японии и т. д., но не перебарщивать. Правда, в этом году одна записка прорвалась “справа” – о Китае, от Голикова, неожиданная помощь правому делу. Ну вот. Приходят такие докладные на юг, некоторые от имени институтов (как и на этот раз от Арбатова по международным делам. Действительно, то, что он, Арбатов, мне рассказывал за день до моего отпуска о своей докладной, всё практически вошло в записку Брежнева, которую я прочёл по возвращении из отпуска). Попадают они в руки Шишлина и Блатова, ужимаются и редактируются “под принятый для Генерального стиль и язык”. Затем громко зачитываются ему при удобном случае. Как правило, без малейших поправок тут же подписываются и отсылаются в Москву – на имя в данном случае Андропова с просьбой рассмотреть на ПБ».

И самое важное. Брежнев ведь всё лето 1982 года не дремал. Не сидел он сложа руки и в первые осенние месяцы. Он вовсю работал.

В архивах сохранились рабочие графики Брежнева в последнюю его осень. Сошлюсь хотя бы на РГАНИ, конкретно на дело 318 из первой описи фонда 80. Что видно из этого дела? Генсек регулярно просматривал материалы, которые ему присылались по линии Политбюро.

5 октября Брежнев дал поручения Министерствам обороны и иностранных дел и Комитету госбезопасности проработать темы, связанные с намерениями Дании и Швеции построить инженерно-транспортные сооружения через балтийские проливы. На следующий день он выразил согласие с присвоением композитору Андрею Штогаренко звания Героя Социалистического Труда. 20 октября генсек санкционировал утверждение вторым секретарём ЦК Компартии Украины Алексея Титаренко и секретарём ЦК КП Украины Бориса Качуры, награждение завотделом культуры ЦК КПСС Василия Шауро и первого секретаря Ташкентского обкома Мирзамахмуда Мусаханова орденами Ленина. 27 октября руководитель партии и страны согласился с тем, чтобы рекомендовать избрать Василия Миронова первым секретарём Донецкого обкома, Анатолия Статинова – председателем Донецкого облисполкома, а посла в Болгарии Никиту Толубеева наградить орденом Ленина. 6 ноября он оставил помету «за» на проекте постановления ЦК о награждении маршала артиллерии Константина Казакова орденом Ленина.

Но всё это было рутиной. Главными же для Брежнева с начала осени 1982 года стали вопросы о будущем партии и страны. Он готовил программу радикальных реформ. Другое дело: не все это видели (или не все хотели это видеть).

Каким-то силам было выгодно и тогда, и после говорить, будто Брежнев осенью 1982 года превратился в развалину и уже ничего не соображал. Одним из распространителей таких слухов был Борис Панкин. Его в сентябре 1982 года назначили послом в Швецию. Перед отъездом в Стокгольм он был принят Брежневым. «Время было назначено заранее, – вспоминал он. – Пропуск на машину выписан в установленном порядке. Удостоверение личности проверили на пути к цели раз пять. Брежнев сидел в своём кабинете за рабочим столом и вертел в руках стопку карандашей. Выглядел он лучше, чем полтора года назад.

– Стокгольм, значит, – пробасил он, заглянув на всякий случай в бумажку, которая лежала перед ним. – Борис Дмитриевич. Я знаю, знаю. Хорошая страна, хороший город. У меня там сын работает торгпредом.

“Работал”, – чуть было не поправил я его, но сдержался. Сын его, Юрий Леонидович Брежнев, прослуживший несколько лет в Швеции торгпредом, был только что назначен первым заместителем министра внешней торговли.

Я начал было говорить о стране, о своих намерениях… Он не дослушал. Заглянув ещё раз в ту же бумажку, спросил, чему-то про себя усмехнувшись:

– Ну, Борис Дмитриевич, скажи, чего ты от меня хочешь?

Я пробормотал что-то вроде того, что разрешите, мол, от вас передать добрые пожелания премьер-министру Пальме и выразить надежду на улучшение отношений между…

Он с оттенком недоумения посмотрел на меня:

– Передай, передай. Скажи, что… Ну, ты сам знаешь, что сказать…

Он протянул мне руку. Я пожелал ему здоровья на благо…

На следующий день первый заместитель министра иностранных дел Анатолий Гаврилович Ковалёв дотошно расспрашивал меня о моём походе “наверх”. Я, естественно, не умолчал о заданном мне вопросе.

– Ну и что ты ему ответил? – загорелись глаза у Толи, с которым мы подружились на почве общей любви к поэзии.

– Попросил разрешения передать от его имени привет Улофу Пальме, – пожал я плечами.

И он посмотрел на меня как на идиота» (Б. Панкин. Пресловутая эпоха. М., 2017. С. 132).

Но в том-то и дело, что Брежнев только внешне выглядел как развалина. Однако ему нельзя было отказать в сильной воле. Он продолжал вести свою игру.

В сентябре 1982 года Брежнев готовился к поездке в Азербайджан. Формально – для вручения республике ордена Ленина. Но история с орденом была всего лишь прикрытием. Генсек продолжал думать о том, как быть с Афганистаном и как попытаться использовать Иран в урегулировании наших отношений с Востоком. И здесь ему очень нужен был Гейдар Алиев, имевший неформальные связи с Ираном. Брежнев не исключал возможности перевода Алиева из Баку в Москву и повышения его статуса до уровня члена Политбюро. Но прежде генсек хотел ещё раз встретиться с Алиевым в приватной обстановке и обсудить с ним разные ситуации, и он предпочёл сделать это не в Москве, а в Баку. Его визит в Азербайджан оказался последним выездом из столицы.

По возвращении в Москву Брежнев плотно засел за подготовку ноябрьского пленума ЦК. Он собирался окончательно отказаться от оперативного руководства страной и планировал перейти на позицию председателя партии с правом вето на любые неугодные ему решения преемников. Ноябрьский пленум ЦК должен был избрать нового генсека.

Историки, ссылаясь на устные разговоры бывшего главного партийного кадровика Капитонова, утверждают, будто Брежнев ещё в начале осени 1982 года сделал выбор в пользу Владимира Щербицкого. Но стопроцентной уверенности в том, что Брежнев своим преемником видел именно Щербицкого, нет. Нельзя забывать, что Брежнев до последнего оставался игроком. Он мог в своём окружении говорить одно, а в реальности готовить на своё место Черненко или Андропова, а может, ещё кого-то.

И ведь только избранием нового генсека пленум не должен был ограничиться. Брежнев на этот раз собирался проявить твёрдость и существенно обновить Политбюро и Секретариат ЦК. Во-первых, уже была предрешена отставка тяжелобольного Андрея Кириленко. Не было уверенности в том, что удержались бы Пельше, Гришин и даже Тихонов, а может, и Громыко с Устиновым. Скорей всего, повысился бы статус Долгих и укрепился бы Зимянин. Ожидался также перевод из Баку в Москву Алиева. Готовились и высокие назначения для ряда секретарей региональных обкомов. Похоже, существенно обновлённая команда должна была начать масштабные перемены в стране, но не с резкой ломки всех структур управления, а прежде всего – с наведения порядка в экономике.

Однако Брежнев свои последние идеи воплотить не успел. 10 ноября 1982 года он умер. А у его преемников оказалось другое видение будущего партии и страны.