Десять лет, как с нами нет Алексея Германа.

Десятилетие – уместная единица измерения его творческой жизни. С таким примерно интервалом появлялись его могучие фильмы.

«Мой друг Иван Лапшин» – через десять лет после «Двадцати дней без войны». После «Лапшина», почти через полтора десятилетия, – «Хрусталёв, машину!», а спустя ещё полтора – «Трудно быть богом». Правда, первая его картина – «Проверка на дорогах» – была по меркам Германа снята стремительно, меньше чем за пять лет, зато полтора десятилетия дожидалась выхода на экран.

Мы были знакомы давно, но пересекались редко.

Столкнулись на улице в Москве, когда «Хрусталёв» был уже в работе, – лучше сказать, всё ещё был в работе. То кончались деньги, то что-то было с плёнкой, то Лёшу что-то не устраивало, то не устраивало что-то ещё. Культурное сообщество жаждало новостей и питалось слухами.

Не думаю, что при встрече поразил Лёшу оригинальностью:

– Ну? Когда закончишь?

– На финише, – мрачно, но уверенно сказал он. – Только достать денег на озвучание. Ну и там ещё пара месяцев.

Я пожелал ему удачи, и мы разошлись.

Проходит два года. «Хрусталёв» по-прежнему находится в состоянии «вот-вот». И, как по заказу, мы с Лёшей опять сталкиваемся на том же месте.

– Ну? – бестактно спрашиваю. – Так когда уже?

– На финише, – отвечает так же мрачно и уверенно, как два года назад. – Осталось найти деньги на озвучание…

И всё-таки через пару лет мы снова увиделись в Москве уже на показе «Хрусталёва».

Рязанов как-то сказал, что актёры не любят Германа – считают тираном, проклинают себя за то, что с ним связались, но больше всего боятся, что он не пригласит их в свой следующий фильм.

Следующим – и последним – фильмом оказался «Трудно быть богом» по повести Стругацких. А за четыре года до того Лёша стал лауреатом премии «Ника» в номинации «Честь и достоинство». По этому случаю я написал маленький текст, который на церемонии вручения произнёс Лёня Ярмольник, на себе испытавший мучительное счастье съёмок у Алексея Юрьевича Германа.

На сцене Лёня появился в облике своего героя Руматы – в латах и с мечом.

«Никогда.

Никогда.

Никогда не думал, что доживу.

Впрочем, ещё ничего не известно.

Я никого не виню. Я влез в это сам.

Купился на простоту задания. Актёр, играющий актёра, играющего роль.

Некоторым смешно.

“Румата, твоя миссия – войти в контакт и терпеть. Верховный жрец будет творить безумства. Делай вид, что считаешь это нормой. Он будет жечь тебя на медленном огне – на быстром он не умеет. Терпи. Притворяйся, что тебе с детства нравились рабовладельцы. Помни, твоя миссия – участвовать, не вмешиваясь. Помни, ты дал подписку. Бунт запрещён, Румата”.

Кабинетные крысы. Попробовали бы сами.

Самое страшное то, что втягиваешься.

Начинает нравиться ощущение отсутствия радости предчувствия конца.

“Терпи, Румата. Вмешаться в историю – значит изменить её”.

Тогда зачем этот меч? Если нельзя разрубить одним ударом?

Дали бы пилу…

“Терпи, Румата, и ты откроешь истину”.

Я дотерпел. И я открыл. Это было на 2730-й съёмочный день.

После семнадцатого дубля решил – пора его кончать. Он звериным чутьём почуял – и посмотрел на меня. И я опустил меч. Ибо вдруг понял – он и так обречён. Обречён творить то, что он творит. Обречён творить, не как люди. Ибо он – Пришелец.

Странно, что никто не понял этого раньше. Казалось бы, на него достаточно взглянуть.

Пришелец, у которого особая миссия – вмешиваться.

Вмешиваться, пытаясь улучшить Вселенную.

И это его имя – Румата.

Отныне пусть так и зовут его.

Румата.

Спасибо, Румата, что дал попользоваться твоим именем.

От него веет честью и достоинством».