В такие моменты хочется быть правительством. Направил бы тебе, Юра, телеграмму, где подробно рассказал бы тебе о тебе:
«Уважаемый Юрий Михайлович! Вы родились… Прошли большой и славный… Как журналист, фотограф и писатель… Поднимая нравственные… Выражая гражданскую… Снискали глубокое… Позвольте от души…»
И ты позволил бы как миленький.
Но я же не правительство – я вынужден своим путём.
Мог бы подарить тебе песню «Как летит время!». Но ты её уже знаешь.
Возможность поиграть фамилией давно обглодана. «Окна РОСТА». «Во весь РОСТ». «Свободное пРОСТранство». Последнее – удачно. Свобода и пространство – это о тебе… Рифму «РОСТ – тост» оставляю тамаде банкета. Тем более тамадой будешь ты сам.
А вообще мне нравится тебя поздравлять. Особенно посредством газеты. И пять лет назад поздравлял, и десять. Проблема одна – не повториться. По счастью, остроту проблемы смягчает склероз – никто уже ни черта не помнит. Так что если я не замечу своих повторов, то ты и подавно.
Но уж конечно, не повторюсь насчёт твоей последней книги. Хотя бы потому, что пять лет назад её не было. А теперь – есть. «Групповой портрет на фоне мира». Второй том твоей… (как бы точнее назвать?) жизни, Юра.
А первый том был пять лет назад – «Групповой портрет на фоне века». А вместе они – твой автопортрет. В двух томах. Так и хочется написать: «Портрет Роста на фоне Роста». Останавливает уверенность, что кто-то так и напишет. Автопортрет впечатляющий, хотя всё же чувствуется какая-то недоговоренность. Так что, думаю, грянет третий том. И назовётся он «Портрет на фоне…».
Но фон – тут не боюсь повториться – значения не имеет. Ты не потеряешься на любом. Разве что сам захочешь. Затянешь легендарную верёвку на джинсах и растворишься в воздухе. Потом позвонишь с Амазонки.
– Значит, завтра?
– Завтра.
– Ровно в два?
– В два ровно.
И мы оба знаем, что не ровно, и не завтра, и не в два. Через месяц, в полседьмого – и то вряд ли. Ты это не нарочно. Не забыл. Просто подверженный иной, высшей точности учуял в мироздании нечто более важное, чем «завтра в два». Однако, когда и вправду нужно, возникаешь. Куда и впрямь надо успеть, успеваешь. Потому повсеместно уместен. Потому притягиваешь столь разных.
«Налейте, я хочу сказать!»
Сказочный обмен веществ: опьянение умножает обаяние.
Организм, полный ума, опыта и юмора и тем не менее готовый к любви. Завидовать этой хитроумной гармонии бесполезно. Остаётся созерцать.
Пять лет назад открыл – клянусь, наугад! – «Групповой портрет на фоне века» и прочитал:
«Функция человека на земле – жизнь. Она же является и смыслом».
Я подумал, насчёт человека вообще – большой вопрос. Но одного, который соответствует, я знаю. И с присущей мудростью сказал тебе: «Осуществляй функцию, Юрка, – живи!» И ты проникся – и вот результат. Открываю вчера – опять же наугад – «Групповой портрет на фоне мира»:
«Все мои друзья со мной (какое счастье!). Только некоторые молчат».
И я порадовался – что не умолк ещё. Что могу снять трубку и остроумно сказать:
– Привет, Юрка! Поздравляю!
И ты не менее изысканно ответишь:
– Спасибо, Мишаня!
Лучшего диалога не представляю.
Попробуй уследи за ним!
Месяц назад поздравлял его с семидесятилетием. Две недели назад отмечали восемьдесят. И вот снова опять. Ну и что сказать, когда все уже сказали всё? Что художник, что литератор, что путешественник, что любит все виды спорта, и особенно театр, и особенно второй тайм, поскольку в первом успевает выспаться. Что любит Грузию с понятной взаимностью – и женщин, чья взаимность даже более понятна. Кто ещё может Восьмого марта прийти в цветочный магазин, купить цветы и подарить их продавщицам этого магазина?
Все знают, что он курильщик трубки, варильщик кофе и запекальщик бараньей ноги, что он прирождённый тамада и шикарно ведёт застолье. Иногда даже несколько застолий в разных местах одновременно, и в каждом неизбежно наступает момент, когда он начинает петь – иногда даже обе песни сразу. Он поёт их голосом среднетоннажного речного парохода, но слух у него отменный – слышит только то, что хочет.
И эти, и прочие его свойства и умения всем известны. И все они – во-вторых.
А во-первых, мой друг Рост – чемпион коммуникации. Он мгновенно устанавливает равно доверительную связь с академиком и плотником, дирижёром оркестра и забредшей кошкой. Безупречная настройка на равенство контакта – его несравненный дар. И потому у него и вокруг него возникают бессчётные приятельства и дружбы. Он для нас – вышка сотовой связи. И когда эта вышка вдруг отключается – то на профилактику, то от перегрева, то… из деликатности умалчиваю о прочем, – мы испытываем дискомфорт, привычные связи рвутся.
Это дар, это страсть, это груз.
Рост – труженик дружб. Он дико рад каждому. Он дико от всех устал. Он не хочет никого видеть. Он не может оставаться один.
– Юр, ты куда?
– Я бы не поехал, но там день рождения, неудобно, они обидятся.
Никто на него не обидится, но он едет, чтобы через час разозлиться – зачем поехал, лучше бы сидел дома и работал. И он возвращается домой работать, но через час ему опять надо куда-то ехать – иначе они обидятся.
Он и на сегодняшний свой день рождения приехал, только чтобы нас не обидеть – и соединить вокруг себя. Коммуникатор эпохи. Какой окажется эпоха – Возрождения или Вырождения, узнаем позже. А каков Юрий Михайлович Рост, известно уже сейчас. И потому, как говорил один наш общий с ним друг, выпьем за Роста – какой он ни есть!
Судьба юмора, который насыщает жизнь писателя (да и читателя), печальна.
Он расходуется скорее времени и умирает ещё при жизни недавнего его носителя. Вот только вчера тот шутил и было смешно, а сегодня поучает и философствует, что тоже смешно…
Деликатная штучка – юмор. Не терпит ни почитания, ни амикошонства. Свой уход обставляет щадяще – сохранив форму-обманку. Чтобы не сразу понял потерю. И не понимают многие.
Роскошь самоиронии могут позволить себе лишь талантливые и умные писатели, обладавшие (или, ладно, обладающие) юмором в письме.
А среди них, обладающих юмором, есть люди деликатные и совестливые, им неловко, что они замечают и удачно укладывают в слова смешную и убогую сущность нашей жизни. И от этого своего дара сами живут не так ловко и благополучно, как люди, которые их окружают. Миша Мишин – нежный и ласковый друг, талантливый и ранимый слагатель слов…
Рядом с тобой все мы – оптимисты.
Живи печально, спасай нас от тоски. А лучше не печалься сам. Хрен с ней, с литературой, она хоть и дороже твоей улыбки, но всё же не стоит её.
Конечно, он человек хороший, отзывчивый. Заболеешь, он тут же принесёт лекарство и еду и спросит, надо ли чего ещё. Заботливый. Расскажет, что тоже болен, чтоб тебе не было обидно. Как талантливый, обладающий тонким чувством юмора писатель, он редко бывает в добром расположении. А чего, собственно? Бастер Китон тоже слыл невероятным остроумцем, а вы видели его лицо?
Миша выступает, не выпрашивая у публики смех. А зал реагирует на каждое слово, даже если это не «одобрямс», которое он выдумал. Стоит на эстраде у микрофона и с дружелюбием к зрителю читает своё произведение. Так иногда хохотнёт сам себе, а зал обрушивается.
Переводы комедий с английского авторизованы его талантом настолько, что воспринимаются как оригинальные тексты. И какие! Один спектакль «№ 13» в МХТ идёт многие годы с аншлагом… А его перевод Маркеса («Хроника одной смерти, объявленной заранее») разошёлся мгновенно и переиздан.
Миша бывает ещё и весел, когда весел. Словом, все признаки того, что с ним можно дружить, а вот поди ж ты…
В давние времена, когда мы были частью беззаботны, в Ленинграде проходил чудесный юмористический фестиваль «Золотой Остап» и участвовали в нём достойнейшие люди искусства: Данелия, Рязанов, Гердт, Горин, Юрский, Володин, Жванецкий, Искандер, Ширвиндт… Список велик и славен. В нём и наш герой, и автор (чего скромничать – правда, как гость), и дамы! Просто достойные и достойные внимания.
И вот, представьте себе, завершающий банкет в гостинице «Октябрьская». Без скупости. Мы с безусловным тогда ещё другом Мишиным оказываемся за столом с одной довольно интересной во всех отношениях женщиной. Изысканной чрезвычайно. И сдержанно, поскольку её образ требовал такой манеры, мы начинаем шутить, пока без всякой перспективы, поскольку она выпивала умеренно и интересовалась исключительно искусством.
– Вы были замужем? – полюбопытствовал я бестактно, чтобы уйти от скользкой для меня темы экзистенциальности в современном кино.
– Бывала…
Потом посмотрела на меня, впервые за вечер, и сказала:
– Зябко тут у вас. Не дадите ли свой шарф? На время.
Я открутил с шеи шарф и протянул ей. Она благодарно улыбнулась. Шарф мгновенно пропитался каким-то «Диором», который она на себе густо не экономила. А я подумал: не изменить ли жизнь? Кардинально. Но ненадолго. Так мы сидели, беседуя и скромно выпивая (она держала рюмку, изящно оттопырив мизинец). Мишин шутил, мы смеялись. От выпитого потеплели организмы.
– Заберите свой шарф. Я в нём уже несколько подопрела. Пойду в номер, возьму душ.
– Я вас провожу.
– В этой «Октябрьской» действительно страшные коридоры.
Моргнув оставшемуся за столом Мишину двумя глазами, мол, сиди ровно, я устремился за судьбой.
Коридоры были длинными, она мила, моя рука на плече. Подойдя к двери номера, она протянула мне ключ двумя пальцами, чтобы я открыл. Вставив его в замочную скважину, я услышал Мишу Мишина, который, как неизбежность, приближался к нам.
– А! Вот вы где! Я вас вычислил. Вечер продолжается! – излишне весело сказал он, прекрасно понимая, что с его появлением вечер как раз закончился. Для меня.
Ну вот. С одной стороны, поступок, конечно, свинский в кратковременном контексте праздника. Но если предположить отдалённые последствия не состоявшейся попытки романа, осложнённой назойливым «Диором», то можно считать, что он спас меня для продолжения безалаберной жизни. К тому же этот экзистенциализм…
Так что ходатайствую перед читающей публикой сохранить Михаила Мишина в ваших сердцах как друга.
Тем более что у него теперь юбилей, на который я на всякий случай приду без шарфа.