Дамы и господа!
Боюсь повториться. Даже не боюсь – просто хочу быть услышанным на фоне.
Вообще, фон для художника – главное. Когда начинали мы, фон был чёткий – насмерть уже не душили, но дыхание не одобрялось. Тогда-то я и ещё два таких же юных борца стали выходить на сцену вместе и подмигивать по очереди. А поскольку после свинцовой тишины население радовалось любому шуршанию, то мы ощущали себя декабристами и по поводу каждой успешной остроты устраивали банкет. Наши акции росли, аудитория тоже, и, наконец, настал вечер, когда в первом отделении концерта должны были выступить мы трое, а во втором – всего один человек, и вы угадали кто.
А в кулисах, отпугивая настоящих поклонниц, торчали наши жёны. И после вечера самая умная из них сказала: «Молодцы, ребята! Прямо как три пистолета – бах! бах! бах! Молодцы. А потом на вашем фоне выходит Миша и, как пулемёт, – та-та-та-та-та!..»
Эта циничная дрянь была права. Причём, как оказалось, на годы вперёд.
С тех пор армия советских сатириков превратилась в банду Махно – кто щекочет друг друга в «Аншлаге», кто хлещет по щекам запуганную Америку, кто дерётся за свободу телевидения, что означает свободу торчать в нём самому… Самые беспринципные вроде меня импортируют иноземный юмор, пытаясь возвысить его до нашего ума. И на фоне этого разнопёрого остроумия гремит, как прежде, – пулемётно и крупнокалиберно —
Самый острый среди умных. Самый умный среди острых.
Самый раздражающий. Ну очень раздражает коллег, ну невозможно, что он всё время первый. Уже страна другая, уже вместо обкома – секс-шоп, уже в Кремле вместо Суслова Коля Басков, а он всё первый. Что делать остальным? Всё равно как выдвигаться кандидатом в президенты при ныне действующем. Точный, сочный, мгновенный, надменный, хитрый, огнедышащий, нежный, ревнивый, азартный, печальный, капризный, подозрительный, неприступный, компанейский, одинокий, выражающий себя, отражающий нас, питаемый нами, судимый нами —
А судьи сегодня такие взыскательные!
Говорят: «Раньше он был другой, а теперь он другой. Он теперь как-то стал тише, что ли…»
Да не он стал тише – фон стал громче! Молчание ягнят кончилось! Ягнята обнаглели – вякают, блеют, тычут рожками в конституцию. И судят его всё строже, забыв, что годами повышали свою судейскую квалификацию благодаря ему же. Так скажите ему спасибо, олухи! За то, что он выражает вашу мысль – во-первых, так, что вы её понимаете, во-вторых, раньше, чем она приходит вам в голову. Вспомните, сколько быстрых формул впихнул он в вашу подкорку. Сколько их проросло в виде смутных сомнений. В виде догадок, что должно быть как-то иначе. Это и есть сатира – требование, чтобы было ИНАЧЕ. Скажите ему то самое «отдельное спасибо» – за его слова, которые уже давно – ваши. «Как только, так сразу», «что охраняешь, то имеешь», «нормально, Григорий», «по пять – но вчера»… Да ещё начальник транспортного цеха. Это вообще эпический герой масштаба Чапая. Ведь столько лет вся страна мечтает заслушать гада…
Язык наш уже немыслим без всего этого, он этим расцвечен, как баржа флажками, это уже почти как песня: слова – народные. Почти – потому что у песни есть имя, отчество и фамилия:
Писатель – это поиск логики в жизни при её отсутствии в самом себе.
Ну и какая логика – снова и снова заступать на дежурство по стране, где от общения давно отвыкли, где вместо разговора – ток-шоу, вместо мыслей – «приз в студию!» и где вершина юмора – мужик, напяливший на себя женское платье?
А такая логика, что он без общения чахнет. Его с нами роман – это роман общения. Даже в общении с властью произошло невозможное – уже не он должен нравиться им, уже они хотят нравиться ему. До него это удавалось только Толстому. Правда, тот отказался от Ясной Поляны, а этот её ещё не получил…
Никто не знает координат конечной точки, зато всегда известна исходная. Это солёное море, эти каштаны, эти кудрявые скрипачи… Котёл по имени Одесса пару раз за столетие вдруг вскипает мыслями и чувствами, которым тесно внутри, и они ищут выхода – и непременно находят звонкое горло и дерзкий язык, чтобы через них вырваться и весело упрекнуть мир в его несовершенстве…
Конечно, Одесса не тот город, который с ходу признаёт своих пророков. Сначала она игнорирует, потом озадачивается, потом записывает себе в заслугу, втайне продолжая недоумевать. Зато теперь тут многие готовы водрузить его на постамент рядом с дюком. На его месте я бы, конечно, выступил против – но через паузу. То есть дождался бы, пока водрузят, а уж потом написал бы решительный протест и подписался бы полностью – как на постаменте:
Закончу ещё одной цитатой – явно из самых выстраданных: «Одно неловкое движение – и вы отец». Движение отца автора этих слов было уникальным – ибо принесло наслаждение не только маме автора. Оно до сих пор доставляет радость такому множеству других женщин и даже мужчин, что мы могли бы приветствовать находящийся среди нас результат этого выдающегося движения вставанием.
Михаил Михайлович Жванецкий!
Он был спасатель. Спасавший нас от нас. Утолявший голод наших надежд. Для того и послан был. Оттого и надеялись на него. И он не оправдывал ожиданий – он их превосходил.
Мгновенный ум, кипящий темперамент. Жажда понимания и любви. Тяжкое бремя первенства. Полвека поисков главного – себя.
Жванецкий – шаровая молния юмора. Но в отличие от электрического шара, который, наткнувшись на препятствие, взрывается и исчезает, Миша, обходя препятствия, искрил до самого конца.
Сложилось так, что у меня первая книжка вышла раньше, чем у него. Он был тогда негласно нежелателен, его это сильно уязвляло. Превозмогая неловкость, я подарил ему книжку и не слишком спокойно ждал реакции. При всём своём таланте, при очень большой уже тогда славе, он довольно нервно относился к чужому успеху. «Знаете, Михал Михалыч, а Такого-то вчера прекрасно принимали…» – и Михал Михалыч мог запросто надуться на Такого-то.
На меня не надулся. Прочитав книжку, сказал:
– Мишин, у тебя есть мысль. Мысль важнее смеха.
Я тоже всегда так думал, но его слова дорогого стоили. Сам-то он именно тем и восхищал, что вызывал смех не словами, а мыслями. Слово испаряется – мысль остаётся.
Ну вот, Миша.
Уже три года. Интересно, как ты там без нас.
Компания-то у тебя точно не хуже.
Не буду поимённо, чтобы не вздыхать.
Здесь, слава богу, тоже ещё есть с кем посидеть.
Не буду поимённо, чтобы не сглазить.
Теперь – как мы тут без тебя. Мог бы, конечно, в подробностях, но сознаю риски. Поэтому кратко: когда ты был тут, было легче. Во-первых, был ты. А во-вторых, были ориентиры. Какие-то были ещё. Дважды два ещё означало четыре. Ну, более или менее. Но уж не больше пяти. То есть ещё можно было как-то…
Ориентиры – это была твоя высокая миссия, Миша. Ты их высвечивал, ты их озвучивал. И мы вспоминали, что они ещё есть, и смеялись от радости. Становилось легче.
Сегодня нам труднее, Миша, зато проще – ориентиры кончились. Дважды два означает что угодно. Сегодня – пятнадцать, а завтра – мягкий знак. А когда возможно всё, удивляться нечему.
«Что он сказал? Он это сказал? Он сказал именно это?» Да, он сказал. Именно это, именно он. Без удивления включили, без удивления услышали, без удивления выключили. Тем более, может, это фейк, тем более без разницы. Даже не представляешь, Миша, насколько облегчает жизнь громадность отсутствия желания правды.
Помнишь, у Андрея Битова:
«Россия есть попытка Господа заменить время пространством».
Попытка удалась, Миша.
Сегодня ты был бы дома, как дома.
Без единой правки – и с тем же успехом.
Даже с бо́льшим – за три года некоторые смогли понять, что ты имел в виду.
Так что подвижки есть.
Помнишь, у тебя:
«Всё идёт хорошо, только мимо».
Направление не изменилось, но скорость возросла.
Жанр приспособился. Отсутствие качества восполняется отсутствием стыда.
Твоё отсутствие лишь подчёркивает.
Так же, как твои слова, которые теперь – пословицы.
Это же твоё:
«Ремонт нельзя закончить, его можно только прекратить».
Мы не можем ничего прекратить, Миша.
Потому что не можем ничего начать.
Всё так же, всё там же, всё те же.
То, что казалось тупиком, им и оказалось.
Ты бы не почувствовал разницы.
А мы чувствуем.
Так всё-таки – как мы тут без тебя?
Три года даром не прошли, Миша, – сегодня тебе с нами было бы труднее.
Но нам с тобой было бы легче.
С днём рождения, Миша!
Дата хороша – и сама по себе, и как повод рассказать, что происходит.
Не вообще, конечно. При «вообще» дежурят активисты.
Я о творчестве.
Твоё востребовано, Миша, и всё так же широко.
Но теперь оно устремилось ещё и ввысь – и пропитало руководящие слои.
«Как говорил Жванецкий», – подмигивает депутат, нажимая на кнопку.
«Прямо по Жванецкому», – хохочет мэр, спотыкаясь на новой плитке.
Один вообще ворвался на международную арену: «Как указывал наш бесподобный сатирик…» И метнул кукиш в сторону Гольфстрима.
Так что, Миша, индекс твоего цитирования только растёт. Причём одни и те же цитаты подпирают прямо-таки полярные смыслы.
Раньше так цитировали только Маркса.
…К происходящему.
Открыли тебе сегодня мемориальную доску.
На Лесной, ну ты знаешь.
Мне понравилось – просто и изящно.
Говорили слова. Жаль, тебя не было, – ты бы снизил пафос.
Мне микрофона не досталось. А то сказал бы и я.
Я бы так о тебе сказал, Миша:
«Он шёл вместе с нами, шёл рядом с нами, опережая до того весело и ярко, что мы ещё долго будем радостно догонять».
Тоже пафос, конечно.
Но снижать не стану.