Юрий Гладильщиков: КНИГА БАЕК

В фейсбуке, телеграмме и Вконтакте

[27.04.2024 15:34]

1. Предисловие

Почти четверть века назад в свой 39-й день рождения 28 апреля 2000-го года я очутился не где-нибудь, а в Нью-Йорке. Я был одним из приглашенных, как теперь выражаются, спикеров на серьезный семинар по новому русскому кино, который организовали профессора Нэнси Конди и Владимир Падунов в университете Питтсбурга. Гонорары нам не платили. Оплачивали дорогу и проживание в Питтсбурге. А неделя в Нью-Йорке — за свой счет — была бонусом. Удалось снять дешевую по местным меркам гостиницу в центре Манхэттена. Та рекламировала себя как место, где можно ощутить дух легендарного фильма «Вестсайдская история». Это оказался не дух, а скорее запах — перестиранного постельного белья и недомытого тела. Ржавый кран в раковине. Ванная и туалет на этаже. И это за шестьдесят долларов за ночь. Но плевать! Главное: я впервые в городе, который считается столицей мира.

Столица мира меня разочаровала. Дело в том, что я, много читавший про Нью-Йорк, ожидал оказаться в городе городов, который состоит из множества непохожих национальных, культурных и религиозных анклавов. Китайский квартал, итальянский, польский, интеллигентский Гринич-Вилидж (именно так теперь принято писать — не Гринвидж-Вилледж), артистический Сохо и пр. Но в итоге, исходив за неделю Манхэттен вдоль и поперек, я обнаружил обычный, разве что гигантский мегаполис и лишь два действительно ни на что не похожих района-анклава: русско-еврейский Брайтон-Бич, который вообще не на Манхэттене, а черти где - на окраине Бруклина, и чернокожий Гарлем.

Я заранее решил, что отмечу утро своего дня рождения 28 апреля 2000 года походом в легендарный негритянский район Нью-Йорка. Тогда это считалось авантюрой. Хотя сейчас Гарлем вроде бы стал модным местом.

Часов десять утра. Жарковато. Мне нужно добраться от 55-й улицы, на которой расположена моя гостиница, до сотой. Это верхний край знаменитого Центрального Парка и нижняя граница Гарлема. В честь своего дня рождения покупаю 50-миллилитровую бутылочку бурбона. На углу Гарлема вижу еще один винный магазин. И тут-то наконец осознаю, что Гарлем — это вам не Тверская и не Невский проспект.

Магазин на углу Гарлема выглядел так: бронированное стекло до потолка. Деньги и спиртное от клиента к продавцу и обратно передаются через очень глубокое рычажное устройство — как в банках. Положил деньги, крутанул ручку — деньги ушли к продавцу. Тот положил бутылочку в поддон, крутанул ручку - и пузырь у вас.

Изумительный город Нью-Йорк образца 2000 года. До сотой улицы, в основном, белые. Но на углу — винный магазин, бронированный как танк, поскольку его прежде наверняка не раз грабили. Пересекаешь границу сотой — белые исчезают. Зато вдоль домов стоят и пялятся на тебя чернокожие мужики, явные бездельники, фирменный стиль которых: засунуть большие пальцы обеих ладоней в узкие карманы джинсов.

Еще впечатление: изменение цвета города. Нью-Йорк до моего похода в Гарлем казался мне желтым — улицы заполняли сотни желтых такси. В Гарлеме не было такси! Водители отказывались ехать сюда, опасаясь ограблений.

Всё так ужасно? А мне показалось: нет. 125-я - это большая поперечная торговая улица. Купил за копейки для подарков несколько — очень качественных по ткани и дизайну — коттоновых маек с надписами I love NY и для себя Harlem. А еще нашел невероятно дешевый магазин роскошных кроссовок. Я спец в этом виде обуви и приобрел там суперкроссовки для дочери за 39.00. В Европе такие — такого брэнда, комбинации из кожи, замши, пластика — стоили бы 199.00. Уж поверьте. Во всех магазинах Нью-Йорка мне до этого хамили. Магазинное хамство, как выяснилось, отличительная черта самого знаменитого города мира. В магазине Гарлема чернокожие продавцы ростом под два метра были сверхобходительны. Тут же приносили другую пару, давали полезные советы и т. д.

Кроссовки прожили в Москве недолго. Дочь оставила их в пакете у дверей, где мы обычно складывали мусор на выброс. Ну я этот пакет и выбросил. Зато белую майку с африканским сюжетом и надписью Harlem регулярно носил еще года два.

[27.04.2024 15:36]

2.

Свою первую кинорецензию я опубликовал в 1978 году, учась в 10-м классе. В популярной на моей малой (вообще-то не такой уж и малой) родине газете «Комсомолец Кубани». Рецензия была на дурацкий якобы молодежный фильм, который выпустили тогда на всех экранах страны. Названия не помню. Он был про бывшего десантника, который мочит уличных пацанов-отморозков. Новизна была в том, что подобные темы у нас прежде не поднимали, а фильм снимали в Краснодаре, и целью моей якобы рецензии было сказать: а вот не зря снимали именно у нас, в Краснодаре. У нас и впрямь есть уличные проблемы. Это, кстати, было правдой — особенно в моем микрорайоне.

Свою рецензию № 2, уже относительно профессиональную, я напечатал на 8-й странице «Литературной газеты» в 1983 году, когда учился на журфаке МГУ. Это был ироничный — со всеми штампами тогдашней политической иронии - комментарий к типичному произведению голливудской массовой культуры. А именно вышедшему у нас триллеру с Ричардом Харрисом и Шарлоттой Рэмплинг «Смерть среди айсбергов» - в оригинале «Орка — кит-убийца».

Спустя сорок с плюсом лет, вроде бы основательно потрудившись как кинокритик, я задумался, а что от меня осталось в этой профессии?

Первое. Десятки-двадцатки лучших фильмов года, которые я начал публиковать в 1996-м в журнале «Итоги». В рейтингах как жанре - никакого мирового открытия, но, как ни странно, именно я внедрил этот жанр в Россию и вскоре он распространился во всех СМИ (причем с моими рубриками и подзаголовками) на модные аксессуары, зубные пасты, сыры, тостеры, автомобили, плавки, туристические маршруты, способы запекания фаршированной курицы и вообще всё.

Второе. Название фильма Ларса фон Триера «Танцующая в темноте» и сама по себе раскрутка этого фильма. Тут мы сработали на пару с Андреем Плаховым. Мы оба были безумными фанатами этого фильма, породившего — в том числе в нашей прессе — много ненавистников. Но мы настолько отчаянно боролись за фильм на рубеже 2000-х и, в частности, перевод названия «Танцующая в темноте» (поначалу все писали «Танцовщица в темноте»), что он обрел в России культовый статус. И даже заработал у нас хорошие — для авторского кино — деньги.

Третье. Написание Тим Бёртон вместо Тима Бартона. Я его навязывал нашей кинокритике и прессе несколько лет — и навязал. А вот внедрить правильное произношение Ума Тёрмен вместо дурацкого Ума Турман (словно она порода голубя) мне так и не удалось.

Четвертое. Мюзикл на основе песен «Битлз» Across the Universe - Через Вселенную. Это, если кто не знает, композиция из альбома Let It Be. Голливудская компания решила не выпускать фильм в России. Там же не знают, что у нас тоже любят «Битлз». Но я сумел посмотреть фильм заранее — и наш прокатчик отправил перевод моей рецензии в Лос-Анджелес. В итоге у нас выпустили для просмотра аж две (!) копии картины. Горжусь.

Вот всё, что осталось. Какой вывод? Никаких выводов. Я собираюсь опубликовать цикл впечатлений, воспоминаний и наблюдений, в которых принципиально не будет никаких выводов.

(Продолжение следует)

[06.05.2024 16:51]

3.

Когда на рубеже 1970-х-80-х нас обучали в МГУ на московской Моховой теории журналистики, то профессора использовали не расхожее сегодня понятие СМИ — Средство Массовой Информации, а СМИП — Средство массовой информации и пропаганды. И насколько же оно было более точным, современным для 2024 года, хотя мне тогда казалось, что советская теория журналистики — абсолютно бесполезная лженаука. Всё, что сегодня пишется, издается, показывается, звучит в мире, хоть в онлайне, хоть на бумаге, хоть на ТВ, хоть в так называемых подкастах, это именно что не СМИ, а СМИП. Черт побери, я дал себе слово не завершать эти байки тупыми морально-идеологическими выводами. Но как в данном случае удержаться?

[06.05.2024 16:52]

4.

Конец 1990-х. Лёва Рубинштейн приходит в редакцию журнала «Итоги» хохочущим. В этих «Итогах» Сергея Пархоменко мы тогда оба работали и дружили.

- Что с тобой?

- Да представляешь: выхожу в подземный переход у «Войковской». И мужик, бомж явно из интеллигентов, просит у меня мелочь. Я выгребаю всё, что есть. И он говорит: какая редкость — встретить настоящего русского человека!

Лев Семенович Рубинштейн был человеком истинно независимым. Он делал лишь то, что нравится. В редакции «Итогов» он писал только те тексты, которые его вдохновляли — и получал, кстати, отнюдь не великие гонорары. Он иронизировал над собой как никто другой. Он любил подкалывать — но всегда по-товарищески. Он любил выпить по рюмочке — но всегда за беседой. Это был редкий друг в моей жизни, с которым я, с годами ставший чуть ли не социопатом, всегда рад был пересечься — хотя бы и на минуту. С некоторыми из друзей встречаться хочется не всегда.

Будучи человеком безусловно антитоталитарным, Лев Семенович парадоксально считал, что единственный подлинный художественный стиль, который изобрела советская эпоха, это стиль сталинского времени. И на своих знаменитых концертах, своим фирменным хрипловатым баритоном феноменально исполнял песни тогдашних лет, в том числе песни Великой Отечественной войны. Впрочем однажды, посреди ночи для близких коллег мы с ним на двоих сымпровизировали оттепельные «Под крылом самолета» (можно сказать, гимн 60-х) и даже более ранние «Школьные годы чудесные», причем во время исполнения тонко чувствовали друг друга и моментально заводили-провоцировали на дальнейшую импровизацию. А вот есть же в жизни, что приятно вспомнить!

Возвращаясь к теме настоящего русского человека. Лёва не считал себя ни русским, ни евреем. В видеоинтервью моей жене Наталье Ивановой-Гладильщиковой, взятом для одного из сайтов, он сказал, что его национальность — москвич. Очень точное определение.

[06.05.2024 16:53]

5.

В середине 2000-х мы с женой и дочерью зачем-то поехали на Золотые Пески под Варну, которые казались невероятным соблазном для обывателей времен советского застоя, но в момент нашего приезда выглядели дурной пародией на Сочи. Там всю ночь стоял шум, в том числе из-за наших соотечественников. В каждой забегаловке гремела своя попса. 

Меня от этого воротило. Ночами, несмотря на душное лето, приходилось из-за музыкального шума закрывать окна в отеле и включать кондиционер. 

В один из вечеров мы забрели в переулки, в которых прежде не бывали и где музыки не слышно. И вдруг - Creedence Clearwater Revival. «Криденс». Одна из моих любимых групп. Причем классный «Криденс». И понятно, что это не запись, что его лабают. Очень профессионально. Я пошел на звук, потащив за собой жену и дочь. Вскоре мы набрели на удаленное кафе, в котором для посетителей играла пара музыкантов. По ряду признаков я определил, что это англичане, отец и сын. У них была своя фонограмма-минусовка, задававшая ритм. Отец при этом вживую играл на синтезаторе. А сын — филигранно — на гитаре, легко переходя от ритма к соло и от мелодии к рифам. При этом он идеально воспроизводил непроизводимый, как мне казалось прежде, голос лидера и автора «Криденс» Джона Фогерти.

Вы когда-нибудь слышали «Криденс» и Джона Фогерти? Если нет, то вы ничего не знаете про рок-музыку, блюз и рок-н-ролл. Неподражаемый выплеск рваной горловой энергии вверх, вверх и еще выше. Расщепленный голос, узнаваемый с первого звука. 

В кафе было много столиков. За ними сидели люди со скучными мордами. В основном, как мы поняли, наши. Они не знали, что такое «Криденс» и не могли оценить голос человека, выступавшего перед ними. Им хотелось чего-то родного, успенско-шафутинского, сочинского. 

Тут-то появились мы, стали на обочине кафе и уже после второй песни парень на сцене начал ориентироваться только на нас. Он быстро понял, что у него наконец-то появилась аудитория. Тем более, что мои жена и дочь, прежде не слышавшие о «Криденс», тоже оценили уровень музыки и вокала. После каждой композиции я восторженно орал — к вялому изумлению тех, кто сидел в кафе. Мы простояли на обочине минут сорок. Парень на сцене продолжал работать только для нас. Но пора было спать в гостиницу. Мы развернулись — и тут парень закричал нам вслед голосом, от которого ей-богу сердце замерло. Это было по-нерусски, но я передаю по-русски:

- Почему вы уходите?!! У нас еще есть, что спеть!!!

Я сделал какие-то знаки, что нам мол пора. Но эту историю вспоминаю до сих пор. 

Как ни крути, а всякому творческому человеку, будь он лабух, дилетант, халтурщик или даже клинический идиот, необходима аудитория, необходимы поклонники, способные его оценить. Ладно: оценить. Хотя бы выслушать. А представьте теперь трагедию по-настоящему талантливого творца, который вынужден ради денег, причем явно небольших, работать лабухом и выступать перед дураками.

(Продолжение следует)

[08.05.2024 13:25]

6. 

Я из того поколения, которое всё детство, отрочество и всю юность провело при одном и том же советском руководителе — при Брежневе. Отношение к нему в последние годы его правления стало ерническим. Про него распространяли абсурдистские анекдоты как прежде про Хрущева. Тем не менее известие о его смерти, которое донеслось 10 ноября 1982 года, стало для представителей моего поколения если не шокирующим, то очень значимым. 

Больше всего меня поразили в тот день два обстоятельства.

1. Нам, студентам журфака МГУ, не отменили заранее назначенную овощную базу. В те годы работников гуманитарного тыла регулярно по графику отправляли на овощные базы сортировать гниль: картошку, капусту, морковку, свеклу. Брежнев умер, и мы решили: грядет новая эпоха. А в стране, как оказалось, ничего не изменилось. Вместо ожидаемых перемен — всё та же непрерывная овощная база.